Чтение онлайн

— Черная Кнопка обнажена, — продолжал я. — Ничто в данный момент не препятствует Дураку нажать ее. Ничто. Но среди нас, братья и сестры, нет дураков — то есть все мы. кто больше, кто меньше глупы, однако чудовищного сгустка глупости здесь не существует. Он порождение испуганного воображения, обеспокоенного страхом личного бытия, которое доведено до исступления постоянной неустроенностью мир — из поколения в поколение миллионы ступеней! — от возникновения рода агломератского. Жажда счастья вызвала необходимость появления явного, ощутимого, называемого виновника горестей, противника, и мы его сочинили. Грустная сказка исчерпала себя, принеся непоправимые и неисчислимые беды. Мы сейчас вписываем последнюю строку в поэму о Дураке, никогда и нигде не существовавшем. Итак, Черная Кнопка обнажена. Ну, Дурак, подойди же, нажми. Ну, где ты? Давай, не стесняйся! Смелее! Мы ждем!.. А, что? Не идешь? То-то!

Многие из присутствующих засмеялись. Улыбнулся и я, ожидая тишины, чтобы продолжить свою речь.

И вдруг — оцепенел. Я увидел стекленеющие от ужаса глаза, обращенные ко мне за спину. Наконец, донесся уже угаданный мною вскрик — всеобщий. Я стремительно обернулся. . . . . . .

. . . . . .Там, возле возвышения с Черной Кнопкой один из операторов дальнозора, желая обойти меня, чтобы заснять какой-то интересный план, споткнулся. Общий вскрик, мой поворот — все это за миллионную долю секунды. Я увидел, как он валится на возвышение с пупырышком Кнопки — прямо на Кнопку. У него лицо, искаженное животным ужасом, — он понимает, куда он падает и чем это чревато, — но изменить он уже ничего не в силах, за него работает притяжение планеты. . . . . . . его корпус еще больше наклоняется. . . . . . . рот искривляется ужасом еще сильнее. . . . . . . нелепый взмах конечностей. . . . . . .

…Сколько усилий! Ах, сколько усилий, сколько мучительных потерь и приобретений, какой длиннейший путь к созданию более или менее благополучной цивилизации, какая огромная, богатая, многострадальная история, сколько схваток, бурь, социальных революций, войн, философских тупиков и находок, — и все в ноль, в ничто, по мановению случая, нелепенького, дрянненького случая. . . . . . . корпус оператора все ближе к Кнопке. . . . . . . неужели этот кретин не мог сообразить, до чего опасно быть так близко от Кнопки. . . . . . . а я-то думал, а антизодовцы. . . . . . . тысячи поколений сменяли друг друга, накапливали опыт, преодолевали свою ограниченность и глупость, упрямо боролись со стихией случайностей и недоразумений, сдирали с себя струпья невежества, косности, бередили раны духовные, только бы острее чувствовать жизнь и скорее продраться к конечным истинам. . . . . . . сейчас коснется, вот сейчас — все. Планета разлетится, мы смешаемся с триллионами кубометров почвы. . . . . . . компромисс. . . . . . . брызжейка. . . . . . . компресс. . . . . . . Фашка!. . . . . . . а Брид-то умер сегодня, мне Примечание сказал, не дожил до счастья, подумал я, а, оказывается, он не дожил до вот этого чему и названия нет. . . . . . . брызжейка. . . . . . . дедушка!. . . . . . . помнишь майки «Надоело!». . . . . . . Прощай, Фашка. . . . . . . жалко. . . . . . . жалко как. . . . . . . сейчас коснется. . . . . . . ну же. . . . . . . скорей!

Бешеным, судорожным усилием оператор извернулся — его тело упало, лишь чуть задев возвышение, но не коснувшись Ее. Камера отлетела далеко с силой, едва не убив Бачи.

Несколько антизодовцев подскочили к оператору, чтобы поднять. Он, подлец, даже не ушибся. Смотрел виновато — зуб на зуб не попадает, лицо восково-серое.

— Воды ему, — приказал я.

Я устало огляделся. Те, кто не бросился к оператору, смотрели на меня напряженным, загаженным ужасом взглядом. Да что теперь-то?

Ко мне быстро подошел Пим. Он неотрывно смотрел на мою голову. Странно. Он обнял меня.

— Брат, — сказал он, — у тебя голова стала черной, словно у агломеруна — как обугленная.

Я подошел к возвышению и рванул на себя проводки, ведущие к Кнопке. Оранжевые, синие, зеленые. Все облегченно вскрикнули. Координатор больше не мог погибнуть. Последняя линия Защиты пала.

Я ошеломленно, молча держал в руках проводки. Не было во мне радости. Кто-то подставил стул. Я сел. По щекам неудержимо катились слезы. Присутствующее стали потихоньку выходить. Остались Фашка и Пим. Брат погладил меня по плечу и бесшумно вышел. Трансляцию уже, надеюсь, прервали. Пим хороший, добрый, понятливый. Словом, брат.

— Родная…

Я не знал, как выразить свои мысли.

— Молчи, — сказала Фашка, обхватывая мою черную голову.

Мысль — это логика. Но в том, что роилось в моей голове, не было логики, даже абсурдной.

— Родная, я чувствую себя голым, — сказал я.

Я все еще путался в словах. Мысль заикалась — высказать ее было трудно, особенно Фашке, особенно ей.

— Фашка, — заспешил я, чтобы не спрятать пугающую меня мысль навсегда в тайниках памяти, — мы, мы БЕЗЗАЩИТНЫ!..

— Да, Защита От Дурака пала окончательно и навсегда, — спокойно сказала Фашка.

— Фашка, вдумайся же — мы — беззащитны!

— О, галактика! На тебе лица нет!

— Вдумайся! Я понял это только теперь, после инцидента с Кнопкой. Вот тебе и порождение воображения! Если химера, то кто нажал бы Кнопку, если бы оператор упал на нее? Кто? А? То-то! Не оператор, а все мы, которые создали эту Кнопку. Не было бы Кнопки… Значит, Дурак — есть! Если Кнопка есть — значит, есть и Дурак, который ее изобрел, смонтировал и подключил к нашему страху!

Фашка долго молча смотрела мне в глаза. Усилие мысли явно обозначалось в ее искаженных чертах. Вдруг она словно содрогнулась.

— Бажан! — в ужасе выговорила она. — Мы… мы беззащитны!.. Что мы натворили!

Спазм сжал мне горло. Надо быть достойным своего интеллекта. Достойным своих выводов, своего мышления. Это животный страх: выпасть из уютного гнезда, вылезть из благополучной норки, выпасть из люльки — это жутко, но это первый шаг к полету, к бегу, к самостоятельному мышлению.

— Фашка, как это прекрасно, что мы беззащитны!

И она искренне отозвалась эхом:

— Как прекрасно, что мы беззащитны.

И радость, та непередаваемая радость, крепко настоянная на робости и ужасе, охватила нас.

— Ты иди, милая. Я сейчас приду, — сказал я. — Мне надо немного побыть одному.

Вот и все. Дело сделано, все позади.

Я счастлив. В сущности, я самый счастливый агломерат на планете. Я плачу от счастья.

Через две ступени я перестану быть. Ну и что? Жаль, конечно. Будь я предусмотрительней, прожил бы вдвое больше. Но мне не горько, что я проживу меньше других, — я пережил вдвое больше любого. Обидно, что не увижу результатов своего труда — новой жизни. Но во мне нет иной печали, кроме как о бедах, что могут подкарауливать род агломератов.

Я агломерат, я стал таким, каким должен быть агломерат. Это оказалось неимоверно сложно. Зато куда проще, чем казалось поначалу. Животное, от которого произошел агломерат в глубокой древности, сумело стать глупцом. Почему же глупец не может стать нормальным агломератом, таким, каким агломерата задумала природа? Дурак непременно рано или поздно превратится в умное, проницательное, культурное, исторически мыслящее, неэгоистичное, доброе существо.

Да, я умен, образован, добр, справедлив. Я пришел к этому не сразу, я подвержен рецидивам глупости, невежества, злобы и несправедливости. И все же я побыл настоящим агломератом. Мне нестрашно после этого перестать быть. Поэтому лучше не будем об этом.

Как мне хочется, чтобы агломерат был умен. Не один какой-нибудь, не сотня, а поголовно. Мы летаем в другие галактики, контактируем с иными цивилизациями, наши технические и технологические достижения превысили границы воображения — бедные земляне даже не заметили большей части наших изобретений, они оказались выше их понимания, половиной изобретений мы уже просто не пользуемся — единственно от пресыщения. Так что же нам мешает поумнеть? Не в смысле изощренности науки: тут у нас достижения неоспоримые. Я говорю об уме политическом, экономическом, бытовом. Так что же нам мешает? Для чего думать только о сегодняшнем, о похлебке, переросшей в роскошный обед?