Защита Отечества
Шрифт:
«Вы просите меня изменить наш русский климат к лучшему, но сделать что-либо существенное я не умею. Петр Великий хотел выстроить столицу Империи в Таганроге, но обстоятельства заставили сотворить её на Балтике. Да, несомненно, мы проиграли в климате, но в остальном значительно преуспели.
Вы не знаете, как я отношусь к вам, поэтому ваше решение отнести меня к небесным светилам ни к чему, кроме как к смущению, меня не привело. Прошу вас, оставьте меня на земле, по крайней мере, я буду получать ваши письма и письма ваших друзей.
Удовлетворяю вашу любезность насчёт Пугачёва»…
Здесь она, захваченная неловкостью, оторвала перо от бумаги, но пересиливая себя, налегла на перо вновь:
«Хотя он не знал, как писать и читать, но как человек был крайне смел и решителен. До сих пор нет ни малейших данных предположить, что он был орудием какой-либо державы. Приходится предположить, что Пугачёв был сам хозяин-разбойник, а не лакей какой-нибудь живой души. После Тамерлана едва найдётся кто-либо другой, кто более истребил рода человеческого. Рассуждения его могли казаться правильными, и я могла простить его, если бы содеянное им оскорбляло меня одну, но дело это остро затрагивает государство, у которого свои законы».
Екатерина Вторая отложила перо, внимательно прочитала всё только что написанное и, довольная собой, оставила всё как есть. Отдохнувшая пчела взлетела с покрытого ковром пола и, не обращая внимания на занятую творчеством царицу, легко поднялась к потолку кареты, забилась там глубоко в щель. Птицы в округе угомонились. С чёрно-серых туч низкого неба брызнул мелкий дождик. Сразу стало сыро и зябко. Екатерина Вторая закрыла дверцу кареты. Резко дёрнула шёлковую верёвочку колокольчика. Тимофей, покачнув карету, вскочил на облучок. Хлопнул кнутом в воздухе, озорно выкрикнув:
– Пошли, родимые!
Карета резко дернулась и, управляемая опытным возницей, быстро выкатилась на дорогу. Резвые кони понесли царский возок в сторону Санкт-Петербурга.
В штабном шатре командующего стотысячным войском генерал-поручика Александра Прозоровского царил боевой дух, оставшийся ещё с турецкого фронта. Закалённые в жестоких боях с неприятелем бравые русские офицеры, терпеливо решая формальности, спокойно принимали приказы от командования, и после разрешения их непреклонно выполнять, не создавая напрасной сутолоки, проворно исчезали с глаз долой. Когда с делом государственной важности было, в общем, покончено, довольный собой князь Прозоровский предложил генерал-поручику Текели разогретого с травами и мёдом красного вина. Оставшись, наконец, вдвоём, русские генералы, удобно расположившись в креслах друг против друга, с нескрываемым удовольствием молча потягивали доброе винцо. Генерал-поручик Прозоровский время от времени с нескрываемым любопытством разглядывал Петра Текели, внешний вид которого желал быть лучше. Вино вернуло к жизни разрумянившиеся щёки, но всё остальное у гостя от горьких мыслей оставалось несчастным и неизлечимо больным. Тёмные круги под глазами выдавали непрекращающееся в нём нервное возбуждение, и даже чудодейственный эликсир не принёс ему столь желаемого сейчас облегчения. Карательная миссия не очень нравилась Петру Аврамовичу, а имя кровожадного палача не совмещалось в его сердце с достоинством русского боевого генерала.
– Ваше превосходительство, – первым вступил в разговор истерзанный затянувшимся молчанием генерал-поручик Текели.
– Да будет вам, Пётр Аврамович! Обстановка у меня здесь домашняя, надоела до тоски-кручинушки военщина, сердце просит простоты и уюта, – дружески отмахнулся от этикета князь Прозоровский, понимая всю серьёзность внутренней хвори боевого генерала.
Невольно подчиняясь приятельскому расположению духа князя Прозоровского, гоня прочь нерешительность, генерал-поручик Текели, тщательно подбирая нужные слова, принялся излагать свои давно наболевшие мысли приготовившемуся слушать собеседнику.
– Александр Александрович, Светлейший князь Григорий Потёмкин возложил на меня нешуточное поручение, исходящее прежде из уст матушки-государыни. Дурное чувство гложет мою душу. Не по-христиански как-то над головами хохлов мечом махать.
Князь генерал-поручик Прозоровский не был жалован Светлейшим князем Григорием Потёмкиным, но был основательно согрет горячим доверием российской самодержицы. Поэтому, обладая трезвым умом и ясной самооценкой всего происходящего в России, имел на всё своё личное проницательное суждение, с которым многим современникам приходилось считаться.
– Дорогой мой, не изводитесь зря. Ещё в апреле, в докладе правительству, Потёмкин бесповоротно решил судьбу сечевиков. Вас же, дорогой мой, послали не рубить православные кресты, а донести непокорному товариществу единый закон российский. «Греческий проект» здравствует в умелых руках Светлейшего князя и, поверьте мне, изведёт на скорую смерть турок, а с непокорными «хохлами» российская власть, как с Емелькой, непременно расправится. Мне бы ваши заботы, Пётр Аврамович. Я вчера барону Розену двадцать рублей в карты спустил. Фарт подчиняться мне перестал. Сегодня жажда отмщения рубликов на пятьдесят ему встанет. Поверьте моему слову, дорогой, и непременно приходите вечером в собрание. Нынче там шумно будет, – заметно прихрамывая на левую ногу, будущий фельдмаршал, не прощаясь, удалился.
Оставшись один, приняв, как успокоительное снадобье, убедительные доводы князя Прозоровского, генерал-поручик Текели склонился над полевой картой. Запорожская Сечь выглядела на ней неправильным многоугольником, размером чуть больше сорока тысяч квадратных саженей. За рекой Подпильной с востока её надёжно прикрывали «великие плавни». Многочисленные ерики выводили на реку Сандальку, а там рукой подать до Днепра. Казаки, бесспорно, обладали выгодой манёвра. Слева – высокие валы с пушками крупного калибра Новосеченского ретраншемента выгодно возвышались над спрятавшейся за глубоким рвом и дубовым частоколом Сечи. Скрытое передвижение царского войска в отдалённые места и местечки вызывало болезненную улыбку. Остро понимая, что дороги назад нет, помня строгое указание Императрицы провести операцию «спокойно и без крови», подчиняясь приказу, генерал Текели уповал на волю Божию и свою военную хитрость.
Густое молоко тумана растворилось, наконец, в воздухе, оставив после себя на траве крупную росу. От изобилия тепла и яркого света распустились всякого рода деревья. Особенно пышно зацвела нынче липа. За сладким взятком нескончаемо спешили со всех сторон в липовую рощу пчёлы. К Спасу мёд обещал быть ароматным.
Царская гвардия смело приближалась. Уже никто не сомневался в решительности мер Её Императорского Величества. Потревоженное смелым маршем доблестного русского войска разноликое зверьё отовсюду бежало к частоколу Запорожской Сечи. Слухи ходили разные, отчего с каждым прожитым днём единство между товарищами пропадало. Вместо того чтобы покаяться в своих грехах, самостийное казачье войско раскололось на две непримиримые части, но понимая, что ждать хорошего в создавшейся ситуации от московской власти было бы глупо, все вместе старались половчее использовать оставшееся время в свою пользу.
Кошевой атаман Пётр Иванович Калнышевский и священник отец Серафим вышли к Запорожскому войску, собравшемуся на площади внутреннего Коша возле деревянной Покровской церкви. Несмотря на свои восемьдесят лет жизни, кошевой атаман сечевиков выглядел молодцевато. Серое лицо не поддающегося годам кошевого атамана хранило в это непростое утро не печать сомнительного порока, а нервное переживание дурных мыслей, свалившихся на его седую голову в последнее время. С особенной любовью поправив на груди золотую медаль, восхитительно поблескивающую чистой воды брильянтами, Кошевой атаман тяжёлым взглядом смерил своё грозное войско, в необузданности которого уже более не сомневался. Уверенной рукой подал знак, и галдёж среди крайне возбуждённого воинства мигом прекратился.
– Товарищи мои верные! – стараясь произвести неизгладимое впечатление, произнёс уверенный в своей власти Калнышевский. – Пришло вновь на нашу многострадальную днепровскую землю время страшного суда. Однажды великий «Байда» сплотил нас всех здесь, на берегах священного Днепра в единое непобедимое войско. Поныне жив между нас неписаный закон, по которому защита народа для казака есть правое дело. Но сегодня мы напрочь забыли, чьё подданство наш православный народ носит. Прошу вас, товарищи верные мои, покориться государыне Екатерине Алексеевне, ибо смирение есть сегодня наше верное лекарство.