Шрифт:
В восемь часов утра я был уже в Школе и сидел в канцелярии, постепенно входя в свою тяжелую роль адъютанта Школы. "Пройдут эти дни ожидания выступления Ленинцев, наладится курс для государственной жизни Родины, и я тогда подам рапорт об отставке. В деревне моя работа будет полезнее, чем здесь, среди заговоров тех, кто сам не отдает себе отчета в последствиях, кто личное ставит выше народного благополучия… Как распинались в "Колхиде", сколько таинственности и верных доказательств! Смешно… Нет доверия друг к другу, а запрягаются в воз, должный вывезти Россию на светлый путь жизнедеятельности.
Никакой самодеятельности, спаянности. А о любви к Родине и уж говорить нечего! Словно это – молодчики, тучами являющиеся в последнее время в Школу для поступления в юнкера и цинично-откровенно объяснявшие свои побуждения, толкающие их именно в нашу Школу. Одни стоят других – одинаковые карьеристы тыла," – злобно размышлял я, почему-то припоминая случай третьего дня во время приема с предложенной мне взяткой… "А это что?" – прервал я невеселые думы во время механической подписи размноженных на гектографе повесток к педагогическому персоналу Школы… "Телюкин!" – позвал я старшего писаря, так гордившегося, несмотря на свое нынешнее эс-эрство, бывшей службой в личной канцелярии Государя-Императора.
"Что прикажете?" – вырос с вопросом передо мною позванный унтер-офицер.
"Почему эта телеграмма из Главного Штаба в очередном докладе, кто ее вскрыл и почему не доложена мне, как только я пришел?" – задал я вопросы Телюкину, внутренне волнуясь и едва воздерживаясь от повышения тона, чтобы этим не привлечь внимания юнкеров, зашедших в канцелярию по делам службы, а главное, тех разночинцев, которые уже успели явиться за какими-то справками к дежурному писарю. – "Это дежурный офицер сюда положили: она исполнена, ваше высокоблагородие; сегодня ночью я дежурил, и когда пришла телеграмма, то я лично позвонил к Начальнику Школы и ее по приказанию Начальника Школы я вскрыл и прочитал им в телефон. Так что вы не извольте беспокоиться, Начальник Школы лично приезжал сюда и сами отдали распоряжения. И сейчас в Главном Штабе находятся наши юнкера для связи, также посланы юнкера в Николаевское инженерное училище, Николаевское кавалерийское училище, а двое из членов совета Школы направлены в личное распоряжение товарища Керенского," – нагибаясь своей длинной фигурой ко мне, конфиденциально доложил Телюкин.
"А это что-нибудь да значит, если даже посланы юнкера непосредственно к главе Временного Правительства. Значит, Главному Штабу не особенно того", – читал я в его глазах. Но чтобы не показать виду, что я его понял, – а главное, что он правильно подчеркнул последние распоряжения Начальника Школы, – я задал вопрос о том, почему он, а не дежурный офицер принимал телеграмму из Главного Штаба.
Ответ был, к сожалению, самый неожиданный и лишний раз обрисовывающий и нравы офицерства Школы, и то падение не только военной дисциплины, но просто даже честного порядочного отношения, если не к долгу и обязанностям, то к оплате труда, просто к двадцатому числу. Дежурный офицер, поручик Б-ов, из прапорщиков запаса мирного времени, оказалось, ушел спать к себе на квартиру.
"Но почему же вы, Телюкин, не позвонили сперва мне, не послали за мной? Ведь я вас и всех писарей столько раз просил обо всем экстренном и внезапном немедленно уведомлять меня. Особенно вас," – попрекнул я своего друга.
Телюкин затоптался и, не выдерживая моего настойчивого вопросительного взгляда, зачесал свой несоразмерно длинный нос. "Почему?.. Забыли, да?.." "Никак нет, я сперва хотел это сделать, но потом решил, что раз телеграмма из Главного Штаба, да и курьер передавал, что она особой важности, вам все равно придется звонить к Начальнику Школы, и дежурный юнкер советывали прямо позвонить к Начальнику, а к тому же они говорили, что вчера вы всю ночь провели в канцелярии и что и сегодня около двух часов ночи заходили в Школу." "Ну ладно, ладно, идите и пошлите горниста за дежурным офицером, да еще Панову прикажите составить список юнкерам, ушедшим в связь, и позвоните в 1-ую роту, чтобы сейчас прислали дневник нарядов." И только Телюкин вышел, я снова впился в телеграмму. "Начинается", – заработала мысль. А ведь на улицах было тихо и движение было обычное. Вспомнил я Кирочную и Литейный проспект, на которых по обыкновению последних дней прошелся перед службой, чтоб взглянуть на Неву и на Выборгскую сторону. "Однако много думать не приходится", – заключил я свои размышления, вставая из-за стола, чтобы пойти в кабинет Начальника Школы и посмотреть на блокнот, в который он, в моменты моего отсутствия, вносил те распоряжения, которые должны были идти через меня. Но не успел я подойти к двери в корридор, как она отворилась, и передо мной появился юнкер II-ой роты Исаак Гольдман, с винтовкой в руках и патронной сумкой на плечо. По возбужденным глазам, молодцеватой выправке и учащенному дыханию я сразу догадался, что это один из юнкеров связи, явившийся, очевидно, с новостями, должными сыграть какую-то роль. "Здравствуйте, юнкер! закройте дверь. Откуда? С чем?" "Из Главного Штаба с запиской о немедленной готовности Школы к выступлению… В Штабе паника… Никто ничего не делает…
Подобные же распоряжения посланы в другие Школы и части".
"Петропавловка на нашей стороне. Там говорили, что у Финляндского вокзала сосредоточилась тяжелая артиллерия, перешедшая на сторону ленинцев. Но это ничего. Пехота и казаки объявили нейтралитет, но и это ничего. Если придут войска из Гатчины, Царского Села, то положение будет восстановлено быстро и без нас; но если они запоздают, то нам придется идти арестовывать Ленина, образовавшего какое-то новое правительство из коммунистов", – докладывал юнкер слышанное им в Главном Штабе, пока я вскрывал и читал принесенное им приказание. "Прекрасно, можете идти", – отпустил я юнкера. "Вы ели уже сегодня?" – справился я. "Никак нет, нас в четвертом часу отправили в связь.
И товарищи просили, чтобы им прислали или смену, или пищу". "Хорошо, идите в роту и передайте фельдфебелю, чтобы он послал смену, вы же оставайтесь в Школе". "Телюкин! – позвал я снова писаря. – Где же список юнкерам связи?
Живо! Да идите сами сюда с машинкой". Через минуту я уже диктовал:
"Приказание командирам 1-ой и 2-ой рот. По приказанию из Главного Штаба немедленно"… машинка стучала под длинными, тонкими пальцами виртуоза своего дела, и я едва успевал комбинировать те распоряжения, которые могли своим исполнением выполнить приказание Штаба. "Пулеметы получить у Заведывающего оружием", диктовал я, а в голове наростало сомнение. А вдруг нестроевая команда, объявившая нейтралитет, на этот раз видя, что дело приняло характер разрешения для Ленина вопроса – "быть или не быть", переменит свое решение и перейдет в открытую оппозицию. Тогда пулеметы, револьверы и патроны командиры рот не получат. "Здравствуйте, Александр Петрович", – приветствовал меня поручик Шумаков, войдя в этот момент ко мне в кабинет. Я получил записку поручика Б-ва. Он болен и продолжать дежурство он не может и просит меня заменить его. Вам это известно?" – "Нет, что за сволочь!" – теряя хладнокровие и забывая присутствие солдата, выругал я нарушившего дисциплину поручика. "Не я буду, если он не полетит под суд.
Спасибо, дорогой, что вы пришли. Сейчас же приступайте к дежурству. Ага!
Хорошо, Панов. Позвоните на квартиру Начальника Школы, узнайте, где он; потом пошлите за капитаном Галиевским, он должен быть в первой роте. А, полковник Киткин пришел? Да? Конечно, у него другого дела нет, как беседовать с юнкерами", – отнесся я уже к поручику Шумакову, после ухода являвшегося писаря. "Борис, наладь тот вопрос, ты знаешь, оказывается, Мейснер до сих пор не привел в порядок пулеметов, а револьверы у этого мерзавца Кучерова.
Его второй день, подлеца, в Школе нет. Запил. И нашел же время! Нет… я не могу дальше. Этак с ума сойдешь. Согласись, что это форменный бедлам, а тут у меня все болит", – начал я жаловаться на свои недомогания, как вошел Телюкин и доложил о приезде Начальника Школы. "Ну слава Богу! Борис, тебе Телюкин все объяснит по этому вопросу, а я к Полковнику", – и я бросился из кабинета через канцелярию, чтобы бежать с докладом к Начальнику Школы. Канцелярия была полна юнкерами и штатскими разночинцами; едва я вошел в нее, как меня засыпали какими-то вопросами и просьбами. – "Потом, потом", – отмахнулся я от них. "Господа юнкера, оставьте ваши личные дела и освободите канцелярию.
Штатских сегодня не принимать. Все справки прекратить", – отдал я распоряжения экспедитору. "Вы господа, – обратился я к частным посетителям, – будьте любезны в следующий раз зайти", – говорил я уже у двери в корридор.
– "Здравствуйте, закройте дверь; доклада не надо – все знаю; теперь не время.
Я уже приказал портупей-юнкеру Лебедеву собрать Совет Школы и комитет юнкеров. И сейчас я должен идти туда. Вы же прикажите прекратить всякие приемы.
В Школе не должно быть никого из посторонних. Сделано? Отлично! О Мейснере, Б-ве – знаю. Все телеграммы знаю. Из Главного Штаба? Одна проформа. У меня, повторяю, все ясно и налажено. Все изменилось. Рассказывать нет времени. Что выйдет – посмотрим. Я же решил выступить, если юнкера не переменили настроение. Во всяком случае, выступлю с желающими. Господам же офицерам приказываю последовать за мною. Считаю, что это вопрос долга и чести. Не сомневаюсь, что и вы будете там, где и я", – ровно, спокойно, без единой вибрации в тоне, твердо и без рисовки говорил Начальник Школы. "Итак, будьте более внимательным, а главное – выдержанным. Забудьте, пожалуйста, канцелярию и вспомните свои позиции и проявите себя тем офицером, каким вы были до этого проклятого времени", – продолжал, улыбаясь, он. "Ну, можете идти. Все распоряжения – после совещания. Сейчас никаких. Да приготовьте свое оружие.
А, здесь? Ну, это прекрасно!" – закончил свой прием, отпуская меня, Начальник Школы. Я щелкнул шпорами, повернулся и взялся за ручку двери, как легшая на мое плечо рука остановила меня. Я повернулся. В голове было пусто. Ни одной мысли… "Вот что, Саня", – с грустью в своих больших голубых глазах тихо заговорил уже не Начальник Школы, а мой любимый, старший брат. – "Все пошло к черту! Кто-то предал. Временному Правительству не удержаться. Только чудо может спасти его. Ни один из планов не применим, и через три дня также не сбросить большевиков. Они будут еще сильнее. Все должно быть построено иначе. И уже, конечно, не нами… Я простился с семьею и написал письма родителям… Ты тоже напиши… Они нас поймут. Я с тобою должны погибнуть.