Чтение онлайн

На допросе у следователя она взяла на себя полную ответственность как за созыв Бернской конференции, так и за выпуск прокламации.

На первом нее допросе 30 июля Клара Цеткип заявила: «Я провела всю подготовительную работу для конференции в Берне. Я была председателем конференции, принимала участие в составлении всех ее решений и несу за них ответственность. Я написала также официальный отчет о ходе конференции, опубликованный 3 апреля в «Бернер тагвахт»... Как секретарь международной организации, я обязапа выполнять принятые в Берпе решения; к ним относится и распространение принятого конференцией воззвания.

Луша Дорнсманн

Так как, по моему глубокому убеждению, самое широкое распространение воззвания-манифеста «Всем трудящимся женщинам» должно способствовать пропаганде идей мира, я желала, чтобы его прочло как можно большее число людей. Я считаю себя также ответственной и за распространение листовки в Германии, однако не за отдельные связанные с ним инциденты, о которых я ничего не зпала и не знаю. Об организации их распространения я отказываюсь что-либо сообщить... Пожелапие о том, чтобы листов-17

ку переслали для распространения в Германии, я передала другим. Говорить об этом более подробно — отказываюсь».

Ей было предъявлено обвинение: «Покушение на государственную измену».

Второе обвинение — в «государственной измене» — было возбуждено против Клары Цеткин, Розы Люксембург и Франца Мерпнга еще в середине июля, незадолго до ее ареста, в связи с ее статьей в журнале «Интерпационал».

Но очень скоро и власти, и правые лидеры социал-демократии обнаружили, что арест Клары Цеткин повлек за собой весьма неприятные для них последствия. Весть об аресте разнеслась повсюду с быстротой молнии. За границей, в нейтральных странах она вызвала движение протеста, послания с выражением глубокой симпатии к Кларе Цеткин поступили из Швейцарии, из Голландии, из США.

Не бездействовали, разумеется, социалистки в России, Франции, Англии, Италии. Однако наиболее непосредственно власти ощутили реакцию, вызванную арестом Клары Цеткин, в самой Германии. Читательницы и читатели «Гляйхайт» встали на защиту редактора своей газеты. Негодование охватило широкие круги даже тех женщин — членов социал-демократической партии, которые до этого, хотя и со все возрастающими сомнениями, поддерживали политику партийного руководства.

1 августа на конференции социалисток в Берлине, созванной правлепием берлинского отделения социал-демократической партии, разыгрались бурные сцепы. Депутат рейхстага Гермап Молькенбур пытался успокоить социалисток и в «популярной форме» изложить военную политику правления партии. Но его речь так часто прерывалась возгласами и репликами слушателей, что оп покинул трибуну, не закончив доклад. Во время разгоревшейся дискуссии с критикой позиции Молькенбура выступили 27 женщин, а когда в заключение председательствующий отказался поставить на голосование резолюцию, одобряющую решения Бернской конференции, разразилась настоящая буря. Женщины взяли в свои руки руководство собранием, которое приняло и первую предложенную резолюцию, и вторую, требовавшую освобождения Клары Цеткин.

Поднявшаяся в защиту Клары Цеткин волна солидарности не только сильно взволновала ее как акт чрезвычайно важный с политической точки зрения. Оиа была и по-человечески глубоко растрогана. Клара убедилась, насколько тесна ее связь и с немецкими социалистками, и с международным рабочим и женским движением. Послания, которые она получала, носили большей частью теплый, сердечный характер; но ей не очень нравилось, что больше всего в них высказывалось беспокойство по поводу состояния ее здоровья. Особенно Клара Цеткин была недовольна тем, что правление партии, буквально припертое к стене социалистками, лицемерно проявляло «заботу». К тому же Клара была достаточно хорошо информирована о том, в какой мере именно социал-шовинисты были причастны к ее аресту. Да, при допросе ей было предъявлено циркулярное письмо правления партии, представлявшее собой явный донос. Это письмо власти рассматривали как улику против нее.

В письме к Элен Анкерсмит от 7 сентября Клара Цеткин пытается кампанию за свое освобождение перевести на более принципиальный и, так сказать, боевой путь, надеясь, что содержание посланного в Голландию письма станет достоянием широкой общественности.

«Дорогой мой друг Элен, простите, что пишу Вам только сейчас,— так начинается это письмо,— мое молчание находится в противоречии с моими чувствами. Навряд ли о ком-нибудь из моих друзей я вспоминаю так часто и так задушевно, как о Вас. Нас объединяют не только одни и тс же идеи и общая работа. Лично Вы — близкий мне человек, как немногие. Несмотря на это, письмо к Вам я откладывала со дня на день. Так уж получается: то, что я хотела и должна была бы Вам сказать, об этом теперь я писать не могу. Остается, таким образом, только личное. А Вы, дорогая Элен, меня поймете и иочувствуете: мне неприятно вновь и вновь говорить о себе. Я уже вынуждена была более чем достаточно предаваться этому занятию и еще должна буду делать это, чтобы перестали тревожиться мои близкие и успокоились друзья, которые, к сожалению, слишком много внимания уделяют моей персоне и моему здоровью. Ах, дорогие мои! Разве мало того, что я здесь в камере вынуждена целый день заниматься только самой собой? Современные тюрьмы устроены так высокогигиенично, что ии одна птичка не сможет подлететь к вашему окну, пи один паучок не осмелится соткать свою паутинку в уголке вашей камеры. И все, что я читаю, изучаю, доставляет радость и приносит пользу прежде всего лишь мне одной. Смогу ли я всем этим быть полезной другим — так, как я хотела бы? Это вопрос, от которого я пытаюсь отмахнуться сегодня, но он все равно всплывет завтра.

Дорогая Элен, знаю, что лично Вы и все остальные — мои преданные друзья. Все, что вы можете для меня сделать, вы знаете и это делаете: продолжаете работать в том же направлении, непоколебимо и бесстрашно, несмотря на то, что вражеские силы временно вывели меня из строя. Мне пет нужды заверять вас, что, несмотря ни на что и наперекор всему, я полностью остаюсь такой, какой была. Полагаю, я честно сдержала данное вам слово. Спокойно и хладнокровно несу я все последствия совершенного, более того, на душе у меня радостно. Из-за всего, что произошло со мной, я отнюдь не чувствую себя несчастной или мученицей, все случившееся со мной я воспринимаю как разумеющееся само собой, ибо я действовала, как велел мне мой «внутренний голос».

Если же я о чем-либо и сожалею, то о том, о чем пишет Конрад Фердинанд Майер в стихотворении «Гуттен» (Ульрих ван Гуттен.— Прим, перев.):

Как жалок день без битвы и сраженья!

Как жалок меч, таящий мощь свою!

Но более всего достойно сожаленья,

Что не был втрое я отважнее в бою!

Что касается моего положения и того, как будут развиваться события дальше, это столь же туманно, как пути провидения. Я готова ко всему, и ничто меня не испугает.

Отдаю себе отчет в том, в каком я долгу и перед моими убеждениями, и перед всеми вами. Разумеется, все мои недуги со мной, но в общем здоровье мое не хуже, чем оно было последние недели дома... Я делаю, что могу, для того, чтобы экономить и накапливать силы под девизом: «Бороться никогда не поздно!»

Я обеспечена питанием и занятием, много читаю, в основном изучаю литературу и философию. С мелкими неприятностями моего положения мне помогает справляться мое чувство юмора, с большими горестями — мое мировоззрение. Оно было бы пустышкой, если бы не обладало такой силой.

Есть у меня одно желание, да, да, мой милый друг, желание, относящееся к Вам. Так хотелось бы еще хоть разок побыть с Вами, как в те незабываемые дпи, когда Вы так нежно и ласково, так по-матерински обо мне заботились, с Вами, которая так стремится жить согласно своим убеждениям. Но, конечно, ото желание еще долго, долго останется всего лишь мечтой».

12 октября 1915 года Клара Цеткин вновь на свободе. Под давлением миролюбивых сил Клару освобождают из-под ареста ввиду ее болезненного состояния под залог, внесенный издателем Дитцем. Таким путем и правление партии рассчитывало как-то выйти из положения, в какое оно было поставлено массовыми протестами со стороны женщин. Обвинение, однако, осталось в силе, равно как и второе, предъявленное «в связи» с «Интернационалом». Но в конце концов, какое это имело значение! Самое важное заключалось в том, что Клара Цеткин снова могла работать, и без долгих размышлений она вновь вступила в «войну против войны».

Временно на свободе

Клара Цеткин вновь в Зилленбухе и — свободна. Или все же не свободна? Два процесса повисли в воздухе, она обязана постоянно проверять состояние своего здоровья у окружного врача, в любое время ее могут снова подвергнуть аресту. К тому же Клара больна гораздо серьезнее, чем хотела в том признаться, находясь в тюрьме. Врач требует полного покоя и щадящего режима. Но какой врач мог бы удержать в состоянии покоя такого страстного борца, причем в такое время, когда ее силы так нужны!