Чтение онлайн

И вот они, бывалые партизаны, греясь на осеннем, негреющем солнце, дымят едким самосадом, перекидываются негромкими шутками и взглядывают добрыми, отцовскими глазами на юного, только что избранного командира, разделяя и его волнение и его справедливую гордость. И он очень хорош и открыт в эту минуту, с сияющими смелыми и честными глазами, в ловко облегающей крупное тело гимнастерке и начищенных до блеска высоких, хромовых сапогах.

А потом над степью плыла, вот такая же, лунная ночь, и дядя Георгия, Василий — он теперь в правительстве ДВР — сидя у стога сена, говорил молодому командиру отряда и его связному Марку:

— Начало славное, ребята! Будем и в дальнейшем разрушать телеграфные линии и железнодорожные пути и мосты, будем взрывать подвижной состав врага. Только запомните одно: на этом этапе борьбы с белыми и интервентами, как никогда, нужна взаимная выручка и поддержка, нужна полная согласованность всех действий.

— Я анархии в своем отряде не допущу! — пылко воскликнул тогда Георгий. И тут речь пошла о вновь созданном пропагандистско-издательском отделе и о том, что скоро у партизан будет своя таежная газета, с простым и призывным названием «Красный клич». Они мчались тогда, а не шли, партизанские дни и ночи, от которых и врагу и небу становилось жарко.

И когда разведчики принесли весть, а военно-полевой коллектив отдал приказ, партизанский отряд Георгия Бондаренко одним из первых был у волостного села Тарбогатая, где кулацкая семейщина затеяла недобрые дела.

Еще до первых заморозков у тарбогатайцев шла лихорадочная работа: рылись окопы, строились бревенчатые укрытия, все село опоясывалось проволочными заграждениями, принимая все более суровый и неприветливый вид. Кулацкая верхушка договорилась с интервентами — не по-староверски хлебосольно был принят и размещен большой японский отряд. А вскоре в Тарбогатай стали съезжаться богатеи и из Листвянки, Заливки, Селитьбы, Николаевки. Ополчалась богатая семейщина на новую, народную Советскую власть. Стягивались и партизанские отряды. Было принято решение штурмовать мятежников в ближайшую же ночь. Но за несколько часов до боя обнаружилось, что не пришел один из крупных партизанских отрядов.

— Собираются, как на свадьбу, — сказал командир Бондаренко, узнав об этом, и вдруг вспылил: — Терпеть этого больше невозможно. Дисциплина для всех одна. Бой начнем точно в назначенное время. А об этом отряде скажем свое слово потом…

Он знал, что людей не хватало и сам вызвался с группой партизан проникнуть в село и вызвать панику и растерянность изнутри. И вот они бесшумно крадутся по затихшей к ночи сельской улице. За тесовыми заборами, гремя цепями, негромко взлаивали чуткие сторожевые псы. У волостного правления зияли окопы, с чердака, в смотровую щель, зловеще подмигивал глазок пулемета.

Семнадцать домов вспыхнуло тогда в одно мгновение, и ночь стала светлой, почти такой, как сегодня, только на белый снег падали красноватые отсветы, и он плавился и дымился. Они выбрались из села огородами, присоединились к своим, и, не мешкая ни минуты, Георгий повел их на приступ. Село будто обезумело: на улицах с винтовками и берданами в руках метались семейские, визжали бабы, пытаясь спасти свое добро, ревел, вылетая из распахнутых стаек, испуганный рогатый скот. Зябко поеживаясь, в наспех накинутых иманьих шубах, топтались японцы. И, как всегда в рассветную пору, звонкоголосо горланили самодовольные петухи.

— А ведь мы маху дали, — сказал кто-то из пожилых партизан. — Нужно было нападать врасплох. Взбаламутилось все село, и светло, как днем.

— Нам на руку эта паника, — сказал Бондаренко. — Вперед, за мной!

На первой же улице, у большого бревенчатого дома, завязалась ожесточенная перестрелка. А в узком переулке, слева, поднялась какая-то непонятная возня и кто- то приглушенно крикнул:

— Сюда, товарищи, сюда!

Бондаренко только мигнул ему, Марку, и бросился на крик.

— Кто идет? — окликнули их из-за угла дома.

— Командир отряда Бондаренко, — отозвался Георгий.

Дружный залп заглушил его слова. Георгий упал навзничь.

— Беги, зови… — может, это тогда только послышалось. Марк кинулся к своим.

— Бондаренку убили, — крикнул он и пошатнулся, у ног его набегала темная, лужа крови, левая рука висела, как плеть. Ему стали делать перевязку. Он твердил, как в горячечном бреду:

— Их там немного. Возьмем живыми…

Но к староверам уже подоспело подкрепление. Их меткие выстрелы держали партизан на расстоянии и никто из них не знал, что Георгий был еще жив. Семейские раздели его и бросили замерзать на снегу. Уже развиднялось, когда бывший фронтовик Яков Назаренко волоком вытащил молодого командира за поскотину. Завернув в тулуп, его вместе с Марком уложили на пароконку и повезли на ближайшую мельницу. Георгий потерял много крови. Его лихорадило и он скоро начал бредить.

— Марк, — спрашивал он раз за разом, — отряд еще не подошел?

Марк, глотая слезы, пытался ему ответить. Но голос не доходил до сознания командира.

— Дисциплина у них… — сказал он внятно. — Говорил я дяде Василию… говорил…

Молоденький партизан, гнавший лошадей во весь опор, откидывал ворот тулупа и проводил рукой по выпуклому лбу командира, Георгий умолкал, потом спрашивал еще более нетерпеливо:

— Где мой Гнедко? Гнедко мой где?

— Нет твоего Гнедка, — отвечал ему Марк, — нету.

— Раздели, сволочи, — видимо, приходя в себя, сказал Бондаренко. — И кольт мой взяли, а я его в бою добыл, кольт…

Слова Георгия стали невнятными. Он опять потерял сознание и очнулся уже на мельнице. Лежа с закрытыми глазами, он улыбнулся:

— Раз на мельнице, — значит, я еще маленький. Все хорошо… Просто мне нужно выспаться. Очень хочется спать. А сегодня мне исполнилось девятнадцать. Девятнадцать лет, хлопцы, вашему командиру! — Он вытянулся, гаснущим уже взором глянул в склонившиеся над ним лица. — Теперь уже скоро, — сказал он внятно, и с этими словами умолк навсегда…

— Никак сон сморил тебя, парень?

Марк вскинул глаза. Лошади стояли. Бородатый возница смотрел на него вполоборота. Над широкими ступенями, робко пытаясь соперничать с луной, чуть мерцала тусклая лампешка Красного Креста. Справа, за решетчатой оградой, шумели серебристыми вершинами тополя городского сада.

— Нет, я не спал. — Он соскочил на землю и подхватил обеими руками вытянувшееся тело Алеши. Оно было легким, податливым и гибким, и все это убеждало, что в нем еще теплилась жизнь.

Марк стал подниматься по каменным ступеням. Лунный свет падал на полудетское лицо Алеши холодно, безжалостно и ярко. Густые тени тополей скользнули по лицу, как тени распада, и вдруг, не ко времени, подумалось, что этому лицу, может, и не суждено повзрослеть.

…Двумя часами раньше перестрелки правым берегом Амура возвращались с прогулки генерал Сахаров и Марина Гамова. В руках генерала была гибкая только что срезанная им лозина. Он похлопывал ею по своим английским крагам, негромко напевая: