Чтение онлайн

Личную библиотеку Рух оборудовал в самом дальнем зале первого яруса. Сухая, хорошо проветриваемая комнатушка, без дыр в стенах и потолке. Сюда не проникала талая и дождевая вода, не насыпал по самые яйца снег, и солнечный свет не портил чернил. Густая тьма пахла бумагой, пылью и ветхими кожами. Из мебели круглый стол, заваленный свитками, лавка и единственная полка с главными Бучилиными сокровищами – чертовой дюжиной книг. Рух бы и больше с превеликим удовольствием натаскал, да книги на вес золота стоят и купить их редко удается кому. Всего тринадцать книг у Руха, но это, по нынешним временам, библиотека немалая.

На столе, возле раскрытого Евангелия, стояла масляная лампа, дань памяти былым временам. Бучила с его ночным зрением мог прекрасно читать в темноте, но теплый помаргивающий свет создавал неповторимый уют, грея мертвую душу. На этот раз лампу зажигать он не стал, некогда, да и не рассиживаться пришел. Рух опустился на лавку и тихонько позвал:

– Антоний. Антоний.

Страницы Евангелия зашуршали, словно под легким дуновением сквозняка, из книги завихрился сизый дымок, через мгновение оформившийся в полупрозрачную тень человека с острым лицом и козлиной бородкой. Призрак монаха Антония, двадцать лет назад зарезанного не пойми кем в трех верстах от Нелюдова. Антоний был человеком умным и образованным, направлялся из Москвы в Новгород богослужебные труды изучать. Шел, да не дошел. Бучила давненько подметил – чем грамотней человек, тем больше с башкой нелады. Взять Антония – писать обучен, разумеет латинскую речь, страсть сколько книжек прочел, а толку с гулькин хренок. В книгах тех писано, как апостолы за Христом таскались, как иудеи разнесчастные мыкались да как поклоны правильно бить. Житейской сметки в них ни на грош. Потому Антоний и поперся один, не дождавшись попутчиков, думал, Господь сбережет. Угу, спас. Господь дурачков любит, видать, раз старается их при себе на облачках пушистых держать. Но и тут Антонию не свезло, смерть подлую принял, тело осталось в лесу догнивать, и поднялся он умертвием неупокоенным. Людишки стали жаловаться на призрака-кровопийцу. Рух изводить монаха не стал – пожалел, поселив безобидного и пугливого призрака у себя. Вреда от него никакого, а польза огромная.

– Ну как посмертная жизнь? – спросил Рух.

– Тщетна, – вздохнул призрак. – Пытаюсь понять задумку Божию и не могу, глуп я и грешен, завис между землей и небом. Ни в аду ни в раю.

– А вдруг это пекло и есть? – Бучила неопределенно повел рукой.

– Богохульство, – отпрянул монах. – Господь создал этот прекрасный мир.

– Прекрасный мир, где матери торгуют детьми, а голод, болезни и войны косят народ? По мне так вышел совсем неплохой ад.

– От людей то, не от Бога, – понурился монах. – Бог любить завещал.

– А люди не от Бога?

– Все от Бога. – Антоний подернулся рябью. – По заповедям жить надо и верить в спасение душ.

– Ну-ну, – хмыкнул Бучила. – Я вот слыхал, в Индии тыща богов, а ни ада, ни рая нет, помер человек, погнил маненько в земле, и душа – фьють – в тварюшку какую переселилась – в обезьяну поганую иль в червяка. Верил бы ты в тех богов, сейчас бы не призрачнил бесприютно, а серым зайчишкой по травке скакал, на зайчиху похотливыми глазами косил.

– Спаси Господи! – Антоний отшатнулся в ужасе.

– А мне нравится, – загорелся Бучила. – Надо бы всех богов отменить и новое исповеданье создать, чтоб для всех и без глупых ограничений. Чего хочешь твори, и ничего тебе за это не будет.

– Ересь! – вспылил монах. – Смотри, Заступа, взойдешь на костер!

– Мучеником новой веры? Я только за.

– Сатана тебе мысли вложил.

– А может, Господь! – Бучиле доставляло удовольствие мучить несчастное привидение. А то сидит в темноте, скучно, наверно, ему. – Ты ж говорил, все от Бога.

– Оставь, Заступа, не мучай, – взмолился монах. – За тем пришел? Богопротивные беседы вести?

– Просто к слову пришлось, – повинился Бучила. – Дело к тебе. Знаю, с нежитью местной ты не в ладах, да вдруг услышишь чего. Дите в селе подменили, а кто, не ведаю.

– На дите невинное покусились, – охнул Антоний. – На святое?

– Ага, на него, – кивнул Рух. – Ну так чего, вызнаешь для меня?

Бревенчатая громада пятиглавого храма Преображения Господня накрыла Руха ажурчатой тенью. Крест на колокольне отсвечивал золотом. Нелюдово село богатое, купеческое, оттого и церковь, славная на всю округу убранством и красотой, вознеслась на пригорке с закатной стороны села, опоясавшись могильными камнями погоста и старыми вербами. Высокая, статная, рубленная из трехвершковой сосны. Один вход, окон нет, с колокольни далече видать, одновременно храм Божий и крепость, последняя опора, ежели подступится враг. Все старые церкви – крепости, оттого что как ни год на Руси, так усобица, как не усобица, так большая война. Прежняя церковь сгорела в правление московского царя Дмитрия Темного, множества зла причинившего Новгородской земле. Окаянный слепец вторгся в новгородские волости, полыхнули деревни и города, снег покраснел от крови, союзнички-псковичи сговорились с Москвой и ударили в спину. Война и смертоубийство охватили землю, дым сотен пожаров застил небеса. Не убереглось и Нелюдово, осталось пепелище одно, хорошо народишко успел укрыться в лесу. Димка Темный получил по зубам и убрался, а за грехи его на московитов обрушились голод, засуха и чума. Нелюдово возродилось в том же году, разрослось и окрепло, пустив крепкие корни.

А церкву отстроили на зависть другим. Вот только с росписью вышла промашка. Уж больно хотели невиданную красоту навести. Отрядили в Новгород самых умнейших и сметливейших мужиков сыскивать мастера фресочных дел. Те помыкались, казну поспускали, насмешек наслышались. Хотели уж уезжать, да смилостивился Господь, мастер сам в кабаке их нашел, назвался Андреем Красным, бумагами в рожу потыкал, где писано было, что обучался он иконописи в самой Венеции и здорово руку набил. Хорошие были бумаги, внушительные, испужались тех бумаг мужики, хоть и грамотными отродясь не бывали. Мастер отвел нелюдинских хватов в соседнюю церковь, которую только расписывать завершил. Мужики обомлели от той красоты. Мастер и настоятеля притащил, богобоязненного и тихого, маленечко даже от переизбытка святости не в себе. «Я ли, – спросил мастер настоятеля, – церкву святую расписывал?» Закивал монах чинно: «Да-да, истинно так. Лепо иже на небеси». Тут и растаяли мужики, ухватили художника, пока кто не переманил, сговорились, ударили по рукам. Домой воротились в радости великой, иконописца сыскали да деньгу сэкономили. Мастер в церковь не велел заходить, работа, мол, тонкая, глаз посторонних не требует. Два месяца храм расписывал, пил без меры, жрал в три горла, спал на перинах, девок тискал, ни в чем отказа не знал, а потом взял и пропал в одну ненастную ночь. Хватились его, в церковь пришли и завыли. Сволочь эта, вместо фресок с мучениками и херувимчиками, испохабила стены отвратными видами совокуплений и оголенных бабищ. Поп тогдашний в обморок хлопнулся. Оказался благочестивый мастер Андрей пройдохой и плутом, каких поискать. Спер три кандила серебряных, потиры, жемчугами отделанные, раку золоченую с частичкой мощей святого Пантелеймона и, не прощаясь, отбыл в другие края. Хватились нелюдинцы, отрядили погоню, да куда там, ищи ветра в поле… Бросились в новгородский монастырь, а монах тот оказался вовсе не настоятелем, а послушником, умишком и по правдости тронутым, только не от святости благостной, а по причине пробития в позапрошлом годе на торжище беспутной башки. Отныне на любой вопрос он с превеликой важностью отвечал: «Да-да, истинно так. Лепо иже на небеси». Хоть о соитии с поросенком у него испроси. Так полоумненького и прозвали монахи между собой – Лепоиже. Остались нелюдинцы с похабными фресками, которых бы устыдился сам Сатана, и с великой обидой на всех служителей разнообразных искусств. Пришлось другого иконописца искать и уж за ним, пуще чем отец за дочкой-вертихвосткой, следить.

Бучила вошел за ограду, в груди остро и неприятно кольнуло. Он поморщился, стараясь не глядеть на кресты. Намоленное место железом каленым нечисть всякую жжет, долго не выдержать, если соломки кое-какой заранее не подстелить. Рух не подстелил, некогда было, теперь требовалось дело обтяпать быстро и чисто, пока не свернуло в бараний рог. Отца Иону, попа нелюдовского, надо бы за ворота истребовать, да не пойдет, сколь ни зови. Человек неплохой для попа, только упертый и себе на уме. Но договориться с ним можно. До Ионы был отец Тимофей, веры и честолюбия преогромнейших человек, великими свершеньями грезил и должностями. Может, даже митрополитом стать помышлял. Тесно ему было в Нелюдово, не мог себя проявить. Оттого пил безмерно, а похмелившись, перед иконами спину до крови плеткой стегал. Поскучал-поскучал и ушел однажды в Гиблый лес нечисти Божье слово нести. Святой человек и здорово преуспел. Следующим утром у ворот лукошко нашли, а в нем куски отца Тимофея, косточки разные и потрошки. Многого не хватило. Тогда и прислали Иону, попа молодого и без амбиций. В мученики не рвался, в церкви тихо сидел, с Бучилой старался пути-дороженьки не сводить. Понял: здесь, в дебрях нечистых, без Заступы не обойтись. У всех еще на памяти Зараево, село в десяти верстах по реке. Местный поп своего Заступу извел, так и зима не минула, опустело село, кого выкосила гнилая болезнь, кого чудища пожрали, кто обратился в бега. Остался батюшка без паствы, среди могильных ям и ветшающих изб, умишком тронулся и одичал. Видели его голого, косматого, грязного, жрущего падаль на полянах лесных. Потом сгинул, но до сих пор рядом с брошенной деревней нет-нет да слышали редкие мимохожие надрывный жалостный вой.

Рух остановился, не дойдя до церкви десяток шагов. В животе ныло, голова пошла кругом, макушку пекло. Он покачнулся, едва не упав. Тихо-тихо, сейчас полегчает ужо… Дорога в храм открыта для самого закоренелого грешника, хоть сам Сатана приходи, Господь милостив, всегда оставляя единственный шанс. Любая нечисть может зайти, муку великую перетерпев и злобу за порогом оставив. На словах легко, а на деле…

– Иона! Иона! Выйди на час.

В церкви плавала темнота, подернутая россыпью горящих свечей. Зыбкий свет странно приманивал, сливаясь в оранжевую с чернотой пелену. Рух с трудом оторвал взгляд и снова позвал:

– Иона!

Поп тянул время, вроде как дела у него неотложные есть и до упыря поганого ему недосуг. Угу, деловой… Бучилу коробило от ожидания, обычно ведь к нему с поклоном идут, а тут униженье одно, и перед кем?

В дверях появился батюшка – тощий, сухощавый, высокий, черная ряса обвисла на нескладной фигуре. Борода куцая, нос крючком, глаза строгие.

– Приветствую, святый отче, – поклонился Бучила.

– Паясничаешь? – подозрительно сощурился поп.

– И в мыслях не было.

– Уходи.

– Не затем пришел, чтоб уходить. Да и с чего бы? Вдруг исповедоваться хочу? Заблудшая овца стада Господня, ты как поп должон выслушать и истинный путь указать.

В глазах Ионы вспыхнул интерес и тут же пропал. Голос посуровел:

– Уходи, Заступа, грешно шутки такие шутить.

– Так не до шуток, – заговорщицки подмигнул Рух. – Мы ведь на одной стороне.

– На одной? – Иона надрывно вздохнул. – Якшаюсь с тобой, а от того порой и не знаю, кому служу, Богу иль Сатане.