Чтение онлайн

– А ведь я еще ни одного варяга кроме тебя не видел, деда, – внезапно осенило меня.

– Увидишь, куда денешься. Но не уверен, что все из них тебе понравятся...

Возьмемся, однако, за древнегреческий, Мишук. – Решительно сказал дед.

– А зачем он мне?

– Затем, что в старину Латынь была языком для практического общения и войны, а греческий – для высокоумных бесед, духовных исканий, и выпендережа. Вот был такой римский дядька, Гай Юлий Цезарь, я тебе о нем как-нибудь поподробней расскажу. Так вот этот Цезарь короче однажды поставил себя выше коллектива, зазнался. Ощутил, так сказать, головокружение от успехов. Коллектив ему не простил, подобрался к нему гуртом, и ножами затыкал. Цезарь-то смотрит, среди прочих его друг Децим Брут тоже энергично ножом тыкает, удивился так неприятно, и говорит, мол – и ты, Брут? А тот ему в ответ – и я, Цезарь. Цезарь от обиды на друга и умер... Так ты заметь, Мишка. Говорят, хоть и был Цезарь гордым римлянином, а свое предсмертное “и ты Брут” произнес на греческом! Молодец мужик, – ведь помирал уже, а все выпендривался...

– А этот греческий, он сложный? – опасливо поинтересовался я.

– Да простой, как детский лисапед! – Отмахнулся дед. Там и учить-то нечего. Все почти как на русском. Вот например у наших предков граница между двумя участками, или середина колеи на дороге называлась “межа”, и у греков “меса” означает – посредине. Глотка у нас означает трубку в шее для дыхания и еды, и у греков “глотос” недалеко от этого места за века убежал – это значит “язык”. У греков отправляя корабль в путь говорили “эвплойа”; “эв” по-гречески означает благо, ну а в “плойа” наше “плавать” только глухой не услышит. Пара, в смысле, два предмета – и у греков, – пара. У нас – последнее дело крайнее, и у греков окончание – крайно. У нас у каждого человека есть имя – название именное, и у греков нимос. Речь – Рисес. Стебель – стебос...

– Фальсум ет фраудулентиа! – Возмущенно завопил я. – Идем де лингуа Латина диксерас! Эт идем нунк!

– Плакидус пуэр эсто! – Вознес руку в ораторском жесте дед. – Нон эст фальсум, сэд парва астутиа ад туо боно. Аб кунабулис усквэ ад сепультурам, хомо куисквэ дискэрэ дэбэт... Куид опинарис?

– Ита, – нехотя буркнул я, – верум эст.

– Оптиме*, – кивнул дед. – Значит, беремся за греческий.

{прим. – Обман и жульство! – возмущенно завопил я – Раньше ты говорил тоже самое про латинский язык. И сейчас то же!

– Утихни, малец! – воздел руку в ораторском жесте дед – Не обман, а только маленькая хитрость для твоего же блага. От колыбели до могилы, каждый человек должен учиться... Каково твое мнение?

– Да, – нехотя буркнул я. – Это верно.

– Превосходно, – кивнул дед...}*

Дед танцует вокруг меня. В левой руке его – нож. Дед не левша, просто он решил еще немного затруднить мне жизнь. Я танцую с дедом. Танец старый как само человечество, мужской танец, поединок. Дед кружит вокруг как волк, а руки его – змеи. Одна змея готова схватить меня, у второй – жало. Руки деда врут, плетут текучий узор обмана, из которого вылетит смерть, – если я обманусь. Все в деде сейчас ложь. Врут руки, врут глаза, даже ноги врут, хоть и меньше, потому что ноги полностью врать не могут. ...Все в твоем противнике есть ложь, – учит меня дед. Единственное в чем он искренен – в желании убить тебя... Иногда дед отходит, но нельзя обманываться, три метра для него не расстояние, шесть метров он пролетает с места, на вид будто и не тратя времени на разгон, просто исчезая в одном месте, и появляясь рядом со мной, и его нож – тренировочная деревяшка – достает меня. Я уже знаю это, и не куплюсь на кажущуюся безопасность расстояния.

Я еще мал, во мне нет силы чтобы встретить атаку деда жестко, и руки мои короче дедовых – вес, размер, длинна это его преимущество, не говоря уж о мастерстве... Я еще не могу дать деду настоящего поединка, и он бережет меня. Поэтому пока уколы и резы мы отрабатываем не в полную силу и скорость – не в его – полную. Я свои уколы в основном тренирую на чучеле в мой рост. Анатомия – горло, яремная вена, почки, печень, пах. Двойные атаки, один удар ничего не гарантирует. Всегда уколы, – природа спрятала все важное в глубине человека. Резы только на контратаке по запястью противника, – когда он пытается уколоть тебя. Это похоже на игру в ладошки – ты подставляешь – тебя пытаются по ним ударить. Он подставляет – бьешь ты. Кто быстрее. Мы так и начинали. – дед так начинал учить меня быстроте, когда я был совсем маленький. В ладошки. А теперь мы играем ножами.

Вот он колет, я отскакиваю назад и маховым движением режу ему руку – режу пустое место, где только что была его рука. Дед быстр как молния. Дед движется быстро, как он говорит, не в полную быстроту, но быстро – так он учит меня смотреть. Дед говорит, что большинство людей даже не успевают заметить, как их зарезали, если это делает умелец. Они что-то замечают, только когда нож уже у них внутри. Я наверно уже мог бы заметить, как меня зарежут. Теперь надо учится – не дать. Дед пляшет. Я пляшу.

Дед финтит руками, лицо у него пустое. Он может корчить совершенно дикие рожи, – тогда будто дикий лесной волчара вылезает у него изнутри, – так можно напугать, смутить неопытного. Дед говорит, что грех полагаться на такие фокусы, но знать их надо. Дед не смотрит на меня, он смотрит на все, – зрачки широко раскрыты. Он делает шаг вперед, укол! Я ухожу, и – цепляюсь ногой за полено! Дед специально разбрасывает их перед каждой тренировкой по двору, – воин должен уметь ступать сторожко, – у природы не бывает татами и ровных полов... Я облажался, я не падаю, только мешкаю долю секунды восстанавливая равновесие. Удар в лоб! Удар в бок! Все в эту долю секунды. Почувствовал я оба удара, а видел только второй. Первый – в лоб – фирменная коронка деда. Прямой тычок; у человека два глаза а между ними – “слепое пятно” – ты даже не видишь что тебя бьют, ты это только чувствуешь. В лоб дед дал мне щадя, аккуратно, а в бок для памяти, – сильнее. Я держусь за бок, там некоторое время будет цвести синяк. Я убит.

– Ты убит, – говорит дед.

– Перерыв. – Он опускает нож. – Что я с тобой сделал? Или вернее, что ты позволил сделать с собой? Я загнал тебя, как волк загоняет оленя.

– Ничего не загнал, – возмущаюсь я. – Я как раз из угла-то вышел, когда за колодцем скользнул.

– Из угла-то ты вышел. Но я загнал тебя в “туннельное зрение”. Я зачаровал тебя скоростью, и ты уже видел только меня. А двор не видел, полено не видел. Если ты перестаешь видеть поле боя – ты труп. И славу тебе петь не будут, потому что погиб глупо. Понял?

– Понял...

– А от атак-то уходил хорошо, молодец. Скорость растет.

Я расплываюсь в довольной улыбке.

– Для мертвяка у тебя слишком дольный вид, – тут же осаживает дед. – Иди собирай поленья.

– Деда, – спросил я как-то его на привале после кросса по пересеченной местности.

– А, – отозвался дед.

– Дед, скажи, – я набрался смелости. – А ты ведь воевал?

– Ну, – дед наклонил голову к плечу, – было маленько.

– Расскажи, а?

– Чего рассказать-то? – Обернулся ко мне дед.

– Про войну! – Попросил я.

– Хочешь знать, что такое война?

– Ага.

– Война... – Он задумался. Задумался крепко. – Знаешь, Мишук. Я наверно мог бы что-нибудь рассказать. Но я человек незнаменитый. Поэтому, я лучше расскажу тебе одну старую историю...

Жил однажды такой французский император, – Наполеон Бонапарт. Он слишком высоко взлетел, поэтому слишком больно упал... В 1815 году, когда скопом враги навалились на уже ослабевшую державу Наполеона, тот дал отчаянное сражение при Ватерлоо. Гвардия Наполеона в том бою сделала все что могла, но в конце-концов ей пришлось отступить. А потом её поредевшие части догнали англичане, и плотно обложили; не выбраться. Тут английский полковник Хэлкет крикнул французам

– Сдавайтесь!

И тогда, французский генерал, Пьер Камброн, “первый гренадер Республики”, гордо выпрямился, и ответил:

– Дерьмо! Гвардия умирает, но не сдается!

– Здорово! – Воскликнул я.

– Ага... После такого героического ответа, практичные англичане выкатили пушки на прямую наводку, и смели французский гвардейцев ливнем картечного свинца. – Дед легонько потянулся. – Гордый ответ Камброна даже написали на его памятнике, после смерти. Проблема в том, что умер Камброн не в 1815, а гораздо позже – в 1842ом. А в сражении при Ватерлоо славный генерал оказался пленным... Нет, не думай о нем плохо. Во-первых, он попал в плен будучи тяжело раненным, возможно даже без сознания. А во-вторых, он до конца жизни отрицал, что произнес знаменитое “гвардия умирает, но не сдается!”... Зато, чего он никогда не отрицал, так это, что глядя в жерла английских пушек в тот день, успел воскликнуть – Дерьмо!..