Чтение онлайн

Бэт стала носить вдовью одежду. Немного времени спустя она потеряла сына, которому никогда не хватало еды. Наконец, и сама Бэт, подточенная горем, заботами и нищетой, тоже умерла.

Образ Симона Тайфера уже давно стерся в памяти жителей Сент-Панкраса, когда однажды весенним утром, открыв двухстворчатую дверь своей кузницы, Ком Тайфер увидел идущего по дороге незнакомца, которого он принял сначала за бродягу. Странный какой-то, немолодой, на голове запыленная шляпа с широкими полями, нижняя часть лица вся заросла бородой. По всему видно — нездешний! В руке он держал кожаную котомку, пеструю от ярлыков. Когда незнакомец подошел совсем близко, он положил котомку на землю и протянул руку: на его пальце сверкало золотое кольцо, совершенно новое. Ком едва не закричал. Он закрыл глаза и снова открыл: незнакомец все еще стоял здесь, перед ним.

Тогда он осенил себя широким крестом и спросил дрожащим голосом:

— Это ты, Симон?

Тот кивнул головой и ответил:

— Вот я и вернулся домой.

И спросил:

— Как Бэт?

— Она уж давно померла.

— А мальчонка?

— И он тоже.

Золотоискатель застыл на месте, потом наклонился, поднял котомку и, ни слова не говоря, медленно двинулся по винтовой лестнице и скрылся в маленьком жилище, заброшенном со времени смерти Бэт.

Даже призрак Симона Тайфера, появись он в селе, не вызвал бы большего волнения, чем возвращение самого Симона. Каждый хотел собственными глазами увидеть воскресшего, и не успели еще отзвонить обедню, как уже весь приход собрался возле кузницы. Ком, едва пришедший в себя от волнения, шептал то тому, то другому, что Симон вернулся домой, «похожий на побирушку больше, чем все здешние побирушки, вместе взятые, но у него есть золотое кольцо, куда шикарнее, чем кольцо монсеньёра Пакро, кузена Памфила Маркота…». Вдруг он замолчал: на пороге своего жилья появился Симон Тайфер. Золотоискатель спустился по лестнице, окруженный благоговейным молчанием, и сел на каменную лавку против горна.

Один за другим к нему начали подходить любопытные, желавшие полюбоваться золотым кольцом. Но на вопросы, которые ему задавали, Симон отвечал односложно. Сам кюре ничего не мог вытянуть из него. Неделями, месяцами упорствовал он в своем молчании, и в конце концов его оставили в покое. А оттого, что постоянно, день за днем, он, упершись подбородком в палку, сидел на лавке в кузнице, наступило время, когда люди забыли обо всем, что с ним приключилось.

Однажды ноябрьским утром он долго не спускался из своего жилища, и Ком, удивляясь, поднялся наверх узнать, что случилось. Он увидел Симона Тайфера безжизненно лежащим на своем убогом ложе. Судебное расследование установило, что он умер минувшей ночью от сердечного приступа. Ком, наследовавший добро покойного, обошел всю мансарду. Там была только покосившаяся мебель, кое-какой скарб и на стуле возле кровати кожаная котомка, пестревшая наклейками. Он открыл ее, вытащил оттуда бесформенный, грубо перевязанный пакет. Движением пальца он распустил веревку и тогда, онемев от изумления, увидел: пачки и пачки банкнот посыпались на стул, на кровать, на паркет.

— Я знаю, знаю, — закончил доктор Плурд. — Судьба бывает иногда так странно жестока. И все же, как поразмыслю, не жалею я этого золотоискателя. Долгие годы Симоном Тайфером владела мечта раздобыть золотое кольцо, которое олицетворяло для него самые большие желания: Бэт, разодетая в шелка, сын в городской семинарии и хорошенький, чистенький домик на берегу реки. Он получил только золотое кольцо. Эта была лишь часть мечты. Но видишь ли, мой мальчик, и это уже много — осуществить часть своей мечты!

Каждый вторник, точно в семь часов вечера, когда последний благовест замирал в воздухе, доктор Плурд быстрым движением вскакивал с кресла, где он имел обыкновение предаваться отдыху после обильного ужина. Наскоро сунув в карман трубку и кисет с табаком, он направлялся к своему соседу Памфилу Маркоту, владельцу универсального магазина в Сент-Панкрасе.

В хорошую погоду оба приятеля прохаживались по террасе дома, возвышавшейся над рекой. Эта терраса не только возбуждала зависть местных жителей, но была гордостью и самого хозяина. Маркот вложил в нее львиную долю своих сбережений и не жалел об этом, — с кокетливой беседкой и выкрашенной в ярко-зеленый цвет деревенской мебелью терраса и в самом деле имела весьма привлекательный вид. Во всю ее длину среди зелени растений были рассажены любимые цветы девиц Маркот. Здесь красовались и бегония в горшочках, и настурция, и «четыре-времени-года», и сплошным, пышным ковром раскинулся огромный, разросшийся до причудливых размеров папоротник. Этот уголок был словно маленький оазис, манящий к отдыху. Но когда Памфил Маркот торжественно включал фонтан, терраса представала взору во всем своем великолепии. Это происходило дважды в году: в праздник Тела господня и во время ежегодного визита кузена — монсеньёра Пакро из Апостолической коллегии. Того самого монсеньёра Пакро, который прожил шесть месяцев в Риме и видел папу собственными глазами. Дважды в год три струи фонтана взмывали вверх и, падая каскадами, рассыпались радужной водяной пылью. Да, здесь было чем затмить любое место отдохновения в поселке!

Вполне понятно, что хозяину часто приходилось слышать восхваления его террасе. В таких случаях он отвечал с нарочитой скромностью:

— Что до меня, я за прогресс!

При этом он старался выпрямить свою короткую фигуру, чтобы придать себе более внушительный вид. Но это Памфилу Маркоту почти не удавалось. В жизни не видел человека более шарообразного. Все в нем было круглым как биллиардный шар: нос, глаза, рот, голова, живот. Эта лунообразная внешность делала его немного смешным. Но благодаря ранней плеши, толстой золотой цепочке на животе и своей террасе ему удалось добиться достойного положения и должного авторитета, необходимых для успешного ведения торговых дел.

В молодости Маркот был настолько робким юношей, что стеснялся ухаживать за девушками, хотя втайне страстно к этому стремился. Он так и не женился и жил со своими сестрами, оставшимися одинокими, как и он.

К своей роли хозяек дома сестры Маркот относились очень серьезно и по вторникам, принимая доктора Плурда, которого они высоко чтили, утомляли его своей любезностью. С восьми часов вечера восторженное кудахтанье, охи и ахи возвещали появление сестер хозяина, и грустно или весело было им, уместно это было или нет, по любому поводу на террасе раздавалось их бессмысленное и однообразное хихиканье. С их приходом все усаживались в круг, и мужчины, предававшиеся до этого обсуждению политических проблем, меняли тему разговора. Случалось, что деревенские темы иссякали, и тогда старшая девица Маркот — правая рука хозяина дома — начинала развивать какую-нибудь идею, которую доктор Плурд горячо оспаривал.

Ровно в половине девятого старшая Маркот вполголоса давала указания младшей сестре:

— Адель, напитки!

Адель бесшумно исчезала и через минуту возвращалась с подносом, уставленным сладкими ликерами и розовым вареньем.

В девять часов все расходились.

И меня, разумеется, не мог миновать обычный ритуал вторников. В мою честь подали вишневку, от нее вскоре воспламенились щеки обеих сестер. Мало-помалу хозяйки дома перешли к теме, волнующей сердца всех старых дев на земле. Заговорили о любви. Жена нотариуса как раз дала им прочесть книгу «Наиболее прекрасные страницы о любви, известные в истории». В этой книге тонко и искусно описывалось это фатальное чувство, способное вызвать в человеке самые низменные инстинкты, заставить его творить чудеса. Сестры цитировали места из книги, приводившие их в неописуемый восторг, и в то же время откровенно, хотя и весьма стыдливо, выражали сожаление, что им не посчастливилось жить в те героические времена.

Доктор Плурд, пожав плечами, воскликнул:

— Ах, что вы, милые дамы! Вовсе не надо ходить так далеко, чтобы искать проявлений этой благородной страсти. Если б мы дали себе труд посмотреть вокруг себя, мы открыли бы у людей, нас окружающих, такие движения души, такие глубокие чувства, о которых мы и не подозреваем. Послушайте же меня, имеющего честь разговаривать с вами: здесь, в Сент-Панкрасе, я лично был свидетелем истории, более волнующей, чем…

— Неужели, дорогой доктор? Расскажите же скорей!

— Вы помните Марию Приютскую?

— Марию Приютскую! Марию Приютскую? Позвольте, вы хотите сказать — прачку? Ту, которую постигла такая страшная участь?

— Вот именно. Что ж, я расскажу вам эту печальную историю. Но я вам расскажу ее такой, какой она была в действительности, и вы уж сами судите, стоит ли она блистательных подвигов ваших исторических персонажей.

Прежде чем приступить к рассказу о грустном происшествии, доктор Плурд галантно извинился:

— Сударыни, прошу вашего снисхождения, если я во время повествования остановлюсь на объяснениях, которые, возможно, покажутся вам излишними. Но к этому принуждает меня присутствие моего молодого друга.