Чтение онлайн

— Ничего, ничего.

После этого они с особым рвением принялись каждый за свое дело.

В конце зимы начались снегопады, и Розбери оказались прикованными к своему старому многоквартирному дому, хотя именно сейчас с удовольствием променяли бы его на что угодно. Мысль о Ларри по-прежнему не давала им покоя, и они собрались было снова позвать его отобедать, но передумали, решив, что подобное приглашение может показаться назойливым и покровительственным. Да и сам Ларри держался замкнуто. На их глазах он худел, чернел, становился все беспокойнее, старше, теперь он скорее походил на их ровесника, чем на мальчишку, иными словами, это был человек, отведавший, почем фунт лиха. Из его квартиры почти непрерывно неслись оглушительные звуки симфонии из «Нового Света».

— Голову даю на отсечение, это «их песнь», — говорил Френсис. — Это можно было угадать заранее. Он с гордостью подумал о своих записях Гассе и Штамица.

— Сегодня утром я заметила у него на подоконнике целую батарею бутылок из-под виски, — сообщила Паула.

— Неужели запил с горя?

— Не знаю, — ответила Паула. — Бутылки стоят.

Они увлеченно плели свою версию, строя сюжет так, что Элизабет всегда вызывала негодование и презрение, а бедняжка Ларри — жалость. Расставляли точки над каждым «i» и обвиняли соседей во всех смертных грехах. Они так вошли во вкус, что даже повеселели, и вдруг как-то в субботу носом к носу столкнулись с Лавлесами в холле перед своей дверью. Весь этот день стояла оттепель, и на земле вокруг дома сквозь осевший снег проступали пятна жидкой грязи и прошлогодней травы. Повсюду журчала вода. В час дня Розбери решили съездить в центр, не потому, что им надо было что-то купить, а просто так, поразмяться. Войдя в холл, они услышали глухой удар, дверь соседней квартиры распахнулась, оттуда, пятясь, вылетела Элизабет и хлопнулась на пол у самых их ног. Она была целомудренно закутана в необъятный купальный халат, под которым явно ничего не было. Перед Френсисом мелькнуло на секунду ее бедро цвета слоновой кости, и он поспешно отвернулся. Она глядела на соседей снизу, они на нее — сверху.

— Мы боролись, — выпалила она.

В дверях появился Ларри, он был одет как следует и почти вменяем.

— Бога ради, пойди и оденься, — заговорил он счастливым голосом. — Привет, Френсис, привет, Паула.

— Привет, — отозвались они.

— Элизабет вам еще не рассказывала? Она будет работать в Нью-Йорке, у декораторов. Всю зиму добивалась этого места. А меня переводят в Уэстчестер. — Он казался таким счастливым, что Розбери немного смягчились. — Хотите купить наш ковер?

— Он для нас велик, — рассеянно ответил Френсис, пялясь на Элизабет, как на привидение. Он был убежден, что никогда ее не увидит.

Элизабет поднялась и, слегка смущаясь, плотнее запахнула халат.

— Может, у нас и там будет похожая квартира, — проговорила она. — Я ведь специально подобрала большой ковер. — Она вздрогнула. — Я замерзла, — сообщила она.

Ларри погладил ее по спине жестом собственника.

— Пойди оденься, — сказал он. — Нам сегодня же нужно съездить в Нью-Йорк.

Обнявшись, они блаженно побрели к своей двери.

На пороге они обернулись и, прижавшись щека к щеке, поглядели на Розбери. «До свидания», — проворковали они. Потом вошли в квартиру и захлопнули дверь.

Френсис чуть не притопнул ногой, так он был расстроен. Резко повернувшись, он кинулся к себе и до понедельника не выходил из дому. Когда озабоченная Паула торопливо вошла в комнату вслед за мужем, он сидел, забившись в кресло, и глядел перед собой остановившимся взглядом.

— Боролись! — сказал он. — О господи!

Паула почувствовала, что ей придется подыскивать ему новый объект для презрения.

— Ты представляешь? — осмелилась она наконец. — Мы сами выдумали всю эту историю, Только мы. — Ей хотелось рассмешить его, но она не знала как. — Они прелестны, — проговорила Паула. Если бы он хоть этому поверил! — Ну чего ты хочешь, Френсис? — взмолилась она.

Он с грохотом раскачивался в кресле.

— Не знаю, — ответил он. — Я просто хочу, чтобы мне было хорошо. — «Бам-м» — стукнуло кресло. — Неужели только дураки довольны?

«Безмятежный» и «довольный» были его магическими словами, его абсолютами; «безмятежность» и «довольство» — вечно манящими и недосягаемыми объектами мечты.

Стефани де Бишет была странным маленьким созданием с хрупкими ручками и ножками, которые, казалось, вот-вот рассыплются. Только благодаря накрахмаленному кружевному воротничку ее голова, чересчур тяжелая для длинной и тонкой шейки, не свешивалась на плечо. Впрочем, во всем, наверно, была виновата прическа, в которой отразилось все величие аристократических предков Стефани де Бишет: высоко забранные волосы со взбитыми буклями, рядами уложенными на ее маленьком черепе, представляли собой целое архитектурное сооружение из симметричных серебряных шариков.

Мадемуазель де Бишет как-то сразу, минуя пору юности, перешла от коротких детских платьиц к своему неизменному пепельно-серому платью, отороченному у ворота и на манжетах лиловой тесьмой. У нее было два зонтика с резными ручками из слоновой кости, лиловый и пепельно-серый. Отправляясь на прогулку в своем экипаже, она выбирала зонт в зависимости от погоды, и жители городка по цвету зонтика мадемуазель де Бишет могли сказать, какая стоит погода. Лиловый зонтик появлялся в яркие солнечные дни, пепельно-серый — если на небе было хоть одно облачко. Зимой же и в дождливые дни Стефани вообще никуда не выходила.

Я подробно говорю о зонтиках только потому, что они служили явными и наглядными признаками ее строго размеренной жизни, этаким безупречным символом размеренности: раз и навсегда заведенный порядок окружал и охранял это простодушное состарившееся существо. Достаточно было незначительной трещинки в этом необычайном здании, которое воздвигла для себя мадемуазель де Бишет, маленького изменения в ее строгом распорядке, чтобы она серьезно заболела.

К счастью, ей никогда не приходилось менять прислугу. Ухаживая за своей госпожой, Жеральдина неизменно проявляла глубокое уважение к традициям. Вся жизнь Стефани де Бишет была традицией или, скорее, цепочкой традиций, так как, помимо неизменных известных уже зонтиков и затейливой прически, был еще ритуал вставания, подготовки ко сну, зашнуровывания корсета, приема пищи и так далее.

Стефани Гортензия Софи де Бишет жила в сером каменном доме с окнами на Эспланаду, построенном еще во времена французской оккупации. Всем известно, что это за дома: высокие, узкие строения с остроконечными крышами, с несколькими рядами высоких окон; самые верхние из них — те, что под крышей, — выглядят не больше ласточкиного гнезда; с двумя или тремя просторными чердаками, от которых большинство старых дев пришло бы в неописуемый восторг. Но как это ни странно, мадемуазель де Бишет никогда не поднималась на чердак, чтобы погрустить там над сувенирами, потрогать бесценные реликвии или, вдыхая запах прелой бумаги и плесени, которыми пропахли все, даже самые чистые, чердаки, поразмыслить над генеральной уборкой во всем доме. Нет. Она занимала лишь центральную часть всего дома и всего по одной комнате на каждом этаже. На последнем этаже из всех комнат, некогда принадлежавших слугам, оставалась открытой только комната Жеральдины. Запирание комнат, в которых больше никто не жил, было также одной из семейных традиций. Одна за другой спальни получали свой приговор: сначала та, в которой умерли от скарлатины младшие братья Стефани, когда ей было всего десять лет; потом спальня матери, почти сразу же последовавшей за своими сыновьями, потом комната Ирэнэ, старшего брата, погибшего от несчастного случая во время охоты; за ней комната старшей сестры Десниж, которая ушла в монастырь урсулинок; наконец, спальня отца, мосье де Бишета, скончавшегося после долгой болезни; не говоря уже о комнате, принадлежавшей Шарлю, единственному из братьев, оставшемуся в живых, которую закрыли в тот день, когда Шарль женился.

Ритуал закрывания дверей был всегда одинаков: как только обитатель комнаты попадал на кладбище, в монастырь или пускался в матримониальную авантюру, Жеральдина наводила в ней идеальный порядок, тщательно расставляла вещи, затем опускала жалюзи, надевала на кресла чехлы и навсегда запирала дверь. Отныне ничья нога уже не переступала порог этой комнаты. И еще одним членом семьи становилось меньше.

Словно могильщик, который способен любоваться ровным рядом могил, возвышающихся аккуратными холмиками и поросших тщательно подстриженной травой, Жеральдина испытывала явное удовольствие при выполнении этой торжественной и однообразной процедуры. Порой она задумывалась над тем, что однажды ей вот так же придется запереть дверь мадемуазель Стефани и тогда посреди этого кладбища она окажется единственным живым существом. Она ждала этого дня без страха, с каким-то приятным волнением, как ждут отдыха или награды. Наконец-то после стольких лет работы в этом огромном доме все его комнаты были бы приведены в порядок на вечные времена. Прах и плесень стали бы их хозяевами, и у Жеральдины отпала бы необходимость наводить в них чистоту. Ведь комнаты мертвых не нуждаются в уборке.