Затерянный остров и другие истории
Шрифт:
Тони показалось, что он целую вечность не мог оторвать взгляда от этой ужасной картины, на самом же деле все было кончено в один миг: индеец задушил мерзкую гремучую змею и бросил ее к своим ногам. Минуту-другую никто не мог произнести ни слова, затем Северный Орел спокойно сказал:
— Она свернулась в одном футе от твоей правой руки и уже подняла голову, готовая броситься. Я проснулся, схватил ее вот здесь, пониже головы, и вот она мертвая.
Снова воцарилось молчание. Затем мать Северного Орла медленно подошла к ним, опустила одну руку на плечо сына, другую на плечо Тони и, глядя на мертвую змею, со значением покачала головой. А Тони, все еще продолжавший сидеть на волчьих шкурах, протянул руки и обнял Северного Орла за колени.
Миссис Аллан оказалась права — молодой индеец рисковал собственной жизнью, чтобы спасти ее сына. Все были потрясены случившимся, потому что гремучие змеи редко встречаются на территории черноногих. Происшествие слишком испугало и взволновало всех, чтобы хотелось много о нем говорить. Напряжение спало, только когда мальчики снова сели верхом и быстро поскакали в сторону Глейчена и поезда.
Несмотря на пережитый ужас, Тони покинул типи Спящего Грома с великим сожалением. Перед отбытием мать Северного Орла подарила ему очень красивые мокасины и нитку ценнейших лосевых зубов, а Северный Орел перевел ее прощальные слова:
— Моя мать говорит, что ты навсегда останешься в ее сердце. И что у тебя очень красивые волосы. Что ты, как солнечное тепло, растопил ее сердце, потому что ты не говорил с ней громко.
Было рано, и утренняя скачка на прохладном ветерке оказалась восхитительной. Когда, проскакав десять миль, они выехали на последнюю тропу, Тони удалось различить фигуру своей матери, уже стоявшей на часах. Она издали узнала их и махала рукой.
Выехав за пределы индейской территории, юноши попридержали лошадей и выразили друг другу сожаление, что приходится расставаться. На Северном Орле была на редкость красивая рубашка из оленьей кожи с вышивкой и бахромой. Он начал ее развязывать.
— Вот, возьми мою рубашку, — сказал он. — Моя мама сказала, что она лучше всех, какие она шила. Теперь она твоя.
На секунду Тони задумался и в ответ стал расстегивать свою рубашку, которая, к счастью, была из прекрасного тонкого голубого шелка.
— А ты возьми мою, — просто сказал он.
Обменявшись рубашками, они подъехали к железнодорожной станции: индеец, обнаженный по пояс, лишь с красным одеялом на плечах и свернутой голубой рубашкой под мышкой, и юный житель Торонто в наглухо застегнутой куртке, чтобы скрыть, что под ней ничего нет. Прекрасная одежда из оленьей кожи была перекинута у него через луку седла.
Все обменялись радостными приветствиями. Профессор и миссис Аллан прямо-таки глаз не могли отвести от своего вернувшегося сына. Однако на лице Тони лежала грустная тень предстоящего расставания, и радостным для него был только один момент — когда на платформе к нему подошел сам Спящий Гром и в присутствии остальных пассажиров не спеша снял со своей головы убор из орлиных перьев и протянул его Тони. Северный Орел сказал за него:
— Мой отец говорит, что ты храбрый и поэтому должен принять этот знак храбрости. Ты навсегда останешься в его сердце, ты не говорил с ним громко.
— Кто на Калгари, просьба занять места! — раздался голос проводника.
На какой-то миг пальцы индейского юноши и белого встретились в тесном рукопожатии. Сам не заметив как, спотыкаясь, Тони поднялся на ступеньки своего вагона и, пока поезд, набирая скорость, направлялся к подножию горы, стоял на задней площадке, не отрывая глаз от маленькой станции и индейских типи, медленно уплывавших назад, назад, назад, и думая лишь о том, чтобы сдержать набежавшие на глаза слезы и не выпустить из рук подарок Спящего Грома — убор из орлиных перьев.
Из сборника «КРЕМЕНЬ И ПЕРО»
ОРЛИНЫЙ ВОЖДЬ
На пустынных просторах прерий не жалели они лошадей —
Не уйдет теперь от расправы краснокожий лживый злодей.
На восток в поселок индейский он бежал и чуть не исчез
За рекой, где на многие мили тополиный тянется лес.
Оставить его в покое? Никогда! Слыхали везде
О грозе поселенцев белых, о крутом Орлином Вожде.
Всю равнину он держит в страхе, жжет и грабит который год,
Налетает, подобно вихрю, разоряет, уводит скот…
Но не зря на просторах прерий не жалели они лошадей:
Пойман, выслежен, загнан в угол краснокожий вор и злодей.
Подступили с тылу к вигвамам: «Мы нашли тебя наконец!
Бьет без промаха, без осечки благородный английский свинец».
Но пустой оказалась берлога — хитрый зверь избежал западни,
В приумолкшем индейском поселке только женщины были одни.
«Хватит прятаться, пес краснокожий, мы сразиться хотим с тобой!
Ты привык воровать ночами, — как мужчина, выйди на бой!»
И в ответ из лесов тополиных боевой послышался крик,
На опушку походкой шаткой безоружный вышел старик:
С тех далеких первых набегов пролетело полсотни лет —
Ненавидимый Вождь Орлиный превратился в живой скелет.
Под морщинистой, дряблой кожей своенравный угас огонь,
В безразличных глазницах голод и усталость от вечных погонь.
На врагов взглянул исподлобья, зарычал, как затравленный зверь:
«Молодым не боялся я смерти, не боюсь ее и теперь!»
И слова прозвучали гордо на старинном наречье кри:
«Постоять за себя умеют краснокожие дикари.
Ненавистников бледнолицых перебью я по одному…»
Прокричать до конца угрозу залп ружейный не дал ему —
Грудь худую пробил навылет смертоносный свинцовый дождь,
И на землю рухнул без стона одряхлевший Орлиный Вождь.
Бледнолицые поселенцы громогласный издали крик
И, как бесы, ринулись к месту, где недвижный лежал старик.
«Бросьте тело его шакалам, раскромсайте на сто частей,
Он от наших убитых братьев не оставил бы и костей!»
Кровожадно ножи блеснули над простертым вождем, как вдруг
От надсадного женского крика замер лес занесенных рук —
Дочь вождя им путь преградила, палачей кляня без конца,
И набросила одеяло на поверженный труп отца.
И слова прозвучали гордо
на старинном наречье кри:
«Отдавать врагам своих мертвых не приучены дикари.
Кто дерзнет прикоснуться к телу, пусть сначала убьет меня!»
Проклял ведьму главарь бледнолицых и назад повернул коня.