Чтение онлайн

— Да, нам повезло, — покачал большой головой Петерсон. — Мы с вами, коммандер, умрем быстро и, возможно, угодим в Вальхаллу. Мы слишком поздно родились. Приплыви мы сюда, на Маркизы, лет сто назад, как Мелвилл, были бы счастливы. Пили бы с великими воинами и бардами, смотрели бы на прекрасных дев в хороводе, а они плели бы для нас цветочные венки. Теперь уже поздно. Кхе-кхе-кхе. До сих пор в ушах стоит. Кхе-кхе-кхе. Ваше здоровье, коммандер. Пойду-ка я спать, с вашего разрешения. Печально все это.

В отличие от Таити и Муреа, пленивших Уильяма с первого взгляда, Маркизы не пленяли, они поражали в самое сердце, чтобы уже потом, пропав из вида в бескрайнем лазорево-изумрудном окоеме, заставить протирать изумленно глаза — неужели померещилось? Таити и Муреа слыли самыми романтичными и живописными на всем белом свете. Таких, как Маркизы, белый свет не видывал вовсе. Они напоминали останки какой-то другой, более благородной планеты, оставляя понятия романтики и красоты далеко позади. С ними бесполезно было тягаться, они не признавали конкуренции. Эти пейзажи словно вышли из темных кошмаров, из «Макбета» и Пятой симфонии Бетховена. Черные скалы, шпицы и истерзанные мысы громоздились в беспорядке, словно взметнувшиеся из пучины; зазубренные пики терялись в облаках, в лощинах курился туман; леса висели в воздухе, роняя капли влаги и искрясь под солнцем, а из зеленых волн вздымались необъятные темные бастионы, пронизанные бесчисленными нитями водопадов, над которыми кружили несметные стаи белых птиц. Каждый остров словно только что поднялся из самой глубины морского царства, и с него еще струилась соленая вода. Сквозь пелену мельчайших брызг, на сколько хватает глаз, простирались черные горы и темно-зеленые леса. Здесь высились посреди Тихого океана готические замки, здесь разыгрывались сцены перевоплощения в какой-то мрачной пантомиме утопленников, здесь сплетались воедино сотни крохотных эдемских садов и преисподних, здесь все было жутким, прекрасным и невероятным. А «Розмари», словно игрушечная лодочка, осторожно скользила от одного сказочного замка к другому с драгоценным грузом дешевого табака, мясных консервов, хлопковых товаров, бижутерии, лекарств, домашней утвари, рыболовных снастей, мыла, парфюмерии и нескольких спрятанных в укромном месте ящиков джина и таитянского рома.

Все, что говорил насчет островов Петерсон, подтвердилось. Не обладая беззаботной прелестью Таити, настроение они навевали совсем иное: не светлая печаль, а глубочайшая горечь таилась в сердце каждого из них. Жалкая горстка оставшихся жителей, впрочем, искусно играла роль жизнерадостных островитян, и именно здесь Уильям с друзьями увидели лучшие народные танцы на все Южные моря. Даже каторжане тут, казалось, не знали горя. И все же что-то выдавало в этих людях жертв катастрофы, которые догадываются, что не за горами другая, которая погубит их окончательно. Хвори, точившие островитян изнутри — в основном слоновая болезнь и туберкулез, — являли себя слишком отчетливо. То тут, то там Уильяму попадались на глаза ходячие скелеты, тени великого некогда народа, дни которого, вне всякого сомнения, были уже сочтены. Более близкое знакомство с отдельными островитянами компаньонов не разочаровало, и коммандер еще сильнее уверился, что маркизиане — самый славный народ Южных морей. Симпатии Рамсботтома оставались на стороне более веселых и загадочных таитян, а Уильям не знал, кому отдать предпочтение. Однако после, стоило ему погрузиться в воспоминания, и перед глазами оживали прежде всего не туземцы и даже не величественный старый вождь, улыбающийся вопреки искорежившей его тело слоновой болезни, и не шесть девушек, по просьбе Петерсона исполнивших грациознейший сидячий танец, и не пожилой священник-француз, на котором теперь тоже лежала печать принадлежности к обреченному народу, не эрудированный увлеченный торговец и не другие немногочисленные заметные жители островов. Память Уильяма будоражил единственный встреченный во время плавания соотечественник, Саймон Халберри, чей голос начинал звучать в ушах при одной только мысли о том плавании. Халберри далеко было и до викингов, и до того великого народа, который оплакивали Петерсон и коммандер, и все же именно он стал для Уильяма олицетворением Маркизов.

Шхуну грузили копрой, Рамсботтом и коммандер куда-то убрели вдвоем, а Уильям прохлаждался на берегу один, на опушке пальмовой рощицы, заглядываясь то на лодки, то на пробоину в скале, из которой поминутно летели веером брызги от захлестывающей волны. Через полчаса такого приятного ничегонеделания Уильям заметил идущего навстречу мужчину довольно необычной наружности. Тощий и долговязый, одет он был в потрепанную рубашку-хаки с шортами, открывающими густо заросшие черными волосами руки и ноги при удивительно гладком лице. Вместо того чтобы, по обычаю белых на островах, пристроиться невзначай где-нибудь под ближайшей пальмой, он целеустремленно подошел прямо к Уильяму и обратился на безукоризненном французском. Уильям ответил, стараясь не ударить в грязь лицом.

— Ах, так вы англичанин? Ну разумеется. — Незнакомец перешел на английский. — Прошу прощения. Не знаю, впрочем, за что, но так принято, когда принимаешь англичанина за иностранца. Наверное, этого требует наше национальное эго.

Он говорил четко, поставленным голосом с хорошей дикцией. Уильям, который давно не слышал такого выговора и уж тем более не ожидал встретить его в этих краях, сразу же определил в нем выпускника Оксфорда или Кембриджа. Дома такие голоса регулярно сообщали ему последние известия по радио, однако на тихоокеанском острове подобная дикция была в диковинку. Уильям с искренним любопытством уставился на собеседника, окидывая взглядом кустистые брови, глубоко посаженные глаза, длинный любопытный нос и небольшой изящный рот со скорбно поджатыми губами.

— Да, я из Англии, — подтвердил Уильям. — Прибыл на этой вот шхуне, «Розмари», из Папеэте.

— Ах, эта. — Собеседник сощурился, неодобрительно глядя на шхуну. — Она заходит сюда пару раз в год, случалось, и мне что-то полезное привозила. Кстати, у вас не найдется, часом, немецкого словаря? Если есть, я бы купил, а то без словаря как без рук.

Уильям смог предложить в утешение только сигарету, которую этот странный оксфордский тип с готовностью принял и, усевшись рядом, закурил. Они представились друг другу.

— Дерсли? — проговорил Халберри, печально глядя на свои худосочные волосатые ноги. — Кажется, параллельно со мной в Новом колледже учился какой-то Дерсли. Я-то сам был в Баллиоле.

Уильям покачал головой, сообщая, что к тому Дерсли не имеет никакого отношения. Завязалась легкая беседа на четверть часа, в основном вертевшаяся вокруг Таити и Маркизов. Уильям делал вид, что они с двумя приятелями всего лишь туристы, пожелавшие сойти с проторенных туристических маршрутов. О Халберри он узнал немногое: после окончания Оксфорда он поступил там же в аспирантуру, преподавал, что-то писал, а потом, получив небольшое наследство, бросил все, приехал сюда и купил маленькую плантацию. Уильяму такой поворот в карьере показался странным.

— И вам действительно нравится здешняя глушь?

— Нет, не особенно, — ответил Халберри, тщательно взвешивая слова. — Жизнь здесь довольно однообразная, хотя и не такая бессмысленная, как дома. Но, конечно, я приехал сюда не за дешевой романтикой, я ведь не статьи для дамских журнальчиков кропаю. Я приехал сюда, чтобы поразмышлять в покое, а этот остров выбрал за удаленность и здоровый мягкий климат. Не хочу, чтобы мыслительному процессу мешало какое-нибудь банальное несварение или другие сбои в организме. Кроме того, я намеревался как можно дальше убраться от так называемой западной цивилизации и не попасть при этом в лапы другой системы — восточной, например, или той, что сейчас строится в России.

— Понятно, — кивнул Уильям, ничего на самом деле не поняв, но не желая демонстрировать замешательство и обращаться за разъяснениями. — Я думаю, для уединения тут самое подходящее место. Хотя я лично вряд ли обрел бы здесь счастье.

— А где обрели бы?

Действительно, где? Уильям лихорадочно соображал.

— Не знаю. Возможно, полностью нигде, разве что от случая к случаю. Однако, полагаю, когда я вновь осяду дома, мне не на что будет жаловаться.

Халберри покачал головой, еще сильнее поджимая тонкие губы и превращая их в едва заметную полоску.

— Наш век — это век разрушений. Проявить себя в нем по-настоящему смогут лишь разрушители. Посмотрите, что делается в России. Колоссальная, тщательная работа по уничтожению, в сравнении с которой все начавшиеся недавно потуги что-то отстроить — сущая ерунда. То же самое в Азии, особенно в Китае. Не одолжите еще одну сигарету? Спасибо. — Раскурив ее, Халберри подождал, пока дымок обовьется кольцом вокруг его головы, потом растянулся под пальмой еще более вальяжно. Уильям следил за полетом фаэтонов и крачек, мелькающих белыми росчерками в синем небе. — Да, наша индустриальная система задыхается от перепроизводства и отсутствия новых больших рынков. Она не поспевает за стремительным развитием техники, поскольку, производя товары в невиданных прежде количествах, она одновременно увеличивает число безработных, вытесняя человека из процесса производства, и товары просто некому становится покупать. Машине, увы, многого не надо.

— Да, логика в этом есть, — признал Уильям.

— Некоторые, — продолжал Халберри, в котором проснулся лектор, — видят решение этой проблемы в коммунизме либо в той или иной форме социализма. Положим, коммунистическое государство и в самом деле, регулируя производство, способно избежать той ловушки, в которую загнали себя промышленные Штаты, где предложение настолько превышает спрос, что производители вынуждены тратить львиную долю своего времени на искусственное создание потребностей. Но Западную Европу коммунизм не спасет. Россия не показатель, поскольку в индустриальную эпоху она, считайте, еще и не жила, поэтому забавляется с техникой, как ребенок с новой игрушкой. Однако, если она прихватит в союзники еще и Азию, то растопчет остатки западной цивилизации в Европе в два счета. Такой исход, — в голосе послышалось злорадство, — более чем вероятен. Вы еще до этого доживете, Дерсли, а вот сколько вы протянете потом, я предсказать не берусь.