Чтение онлайн

Все молчали. Даже обычной «спокойной ночи» никто никому не сказал. В таких условиях это пожелание прозвучало бы подобно насмешке. Потом, окончательно осознав, что не уснуть, мы сели и стали глядеть на огонь. Толя сказал как-то очень тоскливо:

— Плохо, когда нет магазина...

Мы с Лешей промолчали, внутренне с ним горячо согласившись. Поерзав, Коваленко попросил Алексея:

— Включи свет, что ли... А то совсем темно стало...

Алексей на эту просьбу никак не отреагировал. Тогда Коваленко ее уточнил:

— Люстру, пожалуйста.

— Да он выключатель найти не может,—ответил я за Лешу.

— Не в этом дело, — присоединился к игре Алексей, — пробки перегорели.

Хорошо все же, что люди, когда им тоскливо, могут шутить. И дело даже не в качестве шутки, а в принципе. Раз человек шутит, значит, еще не все потеряно. Значит, есть еще силы, и, значит, осталась надежда. Кажется, даже теплее немного стало...

Выждав, снова легли. Надо попытаться уснуть.

Вокруг густая, кромешная тьма. Дождь в траве шелестит. Огненные языки нет-нет да и высовываются хищно в щели меж бревнами.

Когда-то и эти бревна были деревьями...

Ночь была жуткая. Костер, хоть и сильно горел, грел мало. Тепло его к нам не доходило, а выйти к огню мы не могли из-за дождя. Ноги жгло, а тело и голова все время мерзли. Можно считать, что я совсем не спал в эту ночь. Толя тоже мучился, а Леша—ничего, приспособился. Да и комары, несмотря на ливень, не прятались и почему-то спать не желали. Им, как и нам, не спалось, и они срывали свою злость на нас.

Сытно, насколько это было возможно, позавтракав, Коваленко сделал официальное заявление, сводившееся к следующему: ему надоело есть одной с нами ложкой и он твердо намерен обзавестись собственной. Я сразу подумал, что это—начало падения: сначала он сделает ложку, потом соорудит индивидуальный шалаш и обнесет его изгородью, потом посадит личный малинник, потом построит телегу, потом... Дальше все ясно: мы потеряем его как товарища и полноценного члена нашего коллектива.

Коваленко одной ногой уже ступил на этот болотистый путь. Все мои неопровержимые доводы он, однако, пропустил мимо ушей, срубил небольшую березу и отделил от нее поленце сантиметров в тридцать длиной. Я предположил, что теперь он раскроет нож, а он взялся за топор, и я невольно подумал, что его работа будет топорной в конечном счете.

Как скульптор, увлеченно воплощающий замысел, принялся он отсекать лишнее дерево. Через некоторое время в его руках оказалось нечто внешне напоминающее гантель. «К чему бы это...» — думал я. Толя был так увлечен, что я не осмелился задать впрямую вопрос. Я знаю, что художники не любят, когда их отвлекают от работы вопросами.

Вооружившись ножом, Коваленко перешел к наиболее тонкой части работы и к исходу второго часа показал нам изделие: «Вот. Ложковилка». И действительно, на одном конце этого уникального и наверняка единственного— в мире столового прибора была сделана двузубая вилка, а на другом—ложка. По странному для меня стечению обстоятельств эта часть ложковилки и в фас и в профиль совершенно потрясающим образом походила на ковш землечерпалки средних размеров. Я только на мгновение представил ее в котелке, как сразу же понял: с Лешиной ложкой за ним не угнаться.

Наверное поэтому, а также потому, что дурной пример заразителен, я тоже решил сделать ложку. Когда Толя начинал свою работу, он сказал: «Я сделаю образцово-показательную ложку». Если он имел в виду показать, как быстро с ее помощью можно будет расправиться с котелком, то это у него, скорее всего, получилось. Я же предупредил откровенно: «А я сделаю загребущую ложку».

По правде сказать, я чувствовал себя крайне неважно от слабости, и резать ножом твердое дерево совсем не хотелось. Но я тоже решил приняться за дело.

Неожиданно для себя я увлекся и стал с ожесточением резать. Я забыл, что еще несколько минут назад чувствовал слабость, и ощутил неведомо откуда взявшийся прилив свежих сил. Я весь наполнился желанием скорее закончить работу и увидеть ее результат.

Стругая, я думал: интересное дело—если бы я не взялся за эту, ерундовую в общем работу, то лежал бы сейчас в апатии, вялый, полагая, что и в самом деле нет во мне сил. А их, оказывается, можно сказать, сколько угодно. Значит, в таких случаях, когда наступает апатия, надо обязательно заставлять себя делать что-то или хотя бы просто подвигаться. Поневоле подумаешь о пользе труда и его благотворном физиологическом воздействии на человека.

Ложка моя получилась удобной, даже красивой. По ее бокам, поближе к черенку, я вырезал пару далеких выступов и назвал их «ограничителями» — чтобы ложка не проходила в рот далеко. Кажется, Толя позавидовал этому новшеству. Тем более что ложка вопреки моим намерениям получилась еще и вместительнее Толиной. Надо бы не забыть получить за изобретение авторское свидетельство.

У Толи на самом кончике носа созрел великолепный фурункул с крупную жемчужину. Я спросил Лешу, не собирается ли он заняться лечением? Почему-то я был уверен, что Алексею известны секреты народной медицины и врачевателей древности, лечивших с помощью трав. Но ведь и он в свою очередь был недавно уверен, что я прекрасно ориентируюсь в лесу.

Алексей озабоченно помолчал и ответил: «Надо подумать».

— Не надо, — поспешно, но твердо произнес Коваленко.

Видимо, он не верит в возможности народной медицины или попросту не желает расставаться со своим ювелирным сокровищем.

На обед Леша приготовил совершенно изумительный супчик. Грибной. Нам с Толей представилась возможность испытать новые ложки.

Я своей остался очень доволен. Берет она столько, что за один раз проглотить невозможно. Стоило только погрузить ее в котелок и зачерпнуть, как уровень в нем резко понижался. Мне оставалось пожалеть лишь об одном: что Леша не приготовил мясную солянку, или харчо, или борщ по-московски. Про себя я поклялся: обязательно, несмотря ни на что, сохранить эту ложку, привезти домой и брать ее, когда буду ходить в гости.

А Толя обчертыхал свою ложку, как только смог: оказывается, она совсем ничего не берет. Как Толя ни подсовывал, как ни наклонял котелок, ложка в середине так и осталась девственно чистой. Можно было подумать, что этот суп с самого начала вызвал в ней отвращение. В конце концов Толя отложил ее в сторону и попросил Лешину ложку, пробурчав что-то относительно того, что свою он еще не доделал.

К обеду еще оставалась малина, и, когда мы ее начали есть, я с удивлением заметил, что ем не только без удовольствия, но даже и через силу. Спросил у Леши и Толи, не испытывают ли и они что-либо похожее? Толя неопределенно как-то ответил, а Леша сказал: «Да, что-то не хочется есть...» Наверное, слишком много за эти два дня съели малины. Ну, да ничего. Недолго нам мучиться. Больше малины нет и неизвестно, будет ли.

Неожиданно Толя как-то очень уж надсадно закашлялся. Оказывается, к нему в рот залетел любопытный комар и Толя ненароком его проглотил. Мне тоже случалось отведать комариного мяса, и я не могу сказать, что оно обладает изысканным вкусом. Дрянь насекомое, если честно сказать. Наглое. Лезет в рот, в глаза, в нос и в уши. И нет от него никакого спасения. Я читал, что индейцы боролись с комарами единственным способом: обмазывали лицо и руки тонким слоем разжиженной глины. Когда она высыхала, образовывалась корочка, проколоть которую комары не могли. Так вот, мы были очень близки к тому, чтобы как следует вымазать друг друга грязью. Из-за отсутствия глины.