Затворник. Почти реальная история
Шрифт:
– Боюсь, – сказал Костя, подумав. – Но еще больше боюсь, что все это, – он кивнул на листы текста, лежащие на столе, – ничего не стоит.
– Стоит, Костик. Очень даже стоит.
– Твое слово – это хорошо, – сказал он, – но недостаточно. Не обижайся.
– И не думал! Все правильно. Обещаю, что найду, к кому обратиться. Но обязан предупредить: это риск, дружище. И немалый. Я сейчас не о краже. Даже самый объективный и неозлобленный литературовед, преподаватель словесности, словом – профессионал, оценки которого ты ждешь, может сказать, что ваши сочинения, господин Егоров, полная ерунда и их никто не напечатает. Этого ты не боишься?
– Боюсь. Пожалуй, даже больше, чем того, что мою книгу украдут. Это означает... это означает конец всему, – сказал он дрогнувшим голосом. – Всему, Лекс.
– Для тебя этот роман столько значит?
Он не ответил.
– Твой сын, – сказал я, – Ванька... Он может гордиться отцом.
– Пока нет.
– Может, – уверенно сказал я. – Ну все, обмен любезностями окончен. Слушаю еще две главы, и ложимся спать. Остальное завтра. Перед сном надо будет подтопить, чтобы ночью дом не остыл... Ты не замерз там, на веранде?
– Я иду, – сказал Костя.
Окружающий мир превратился в бескрайний протест.
Сам воздух стал вязким и упругим, как желе; Ольга не падала – она продавливалась сквозь него, медленно и упорно. Море волновалось. Где-то далеко, на военно-морской базе, раздались два длинных тревожных гудка. Звезды с чистого неба взирали с холодным осуждением...
Город вдруг надвинулся, словно собираясь в последний момент протянуть руки и перехватить ее у самой воды.
Не перехватил.
Она достигла воды и вошла в нее спиной, поскольку перевернулась в воздухе, но не ушиблась, что еще раз доказывало: ее оберегают
(кто?)
до последнего рассчитывая, что она откажется от своего замысла.
Ольга погрузилась в ласковые и теплые воды моря, широко раскрытыми глазами глядя вверх, на небо и звезды – все то, что она видела сегодня в последний раз.
Не было ни страха, ни душевной боли; все растворяла грозная, непознанная – но вместе с тем такая близкая и родная стихия. Кто-то в литературе, билась на задворках сознания крохотная мыслишка... вот так же...
Она инстинктивно задержала воздух, глядя вверх; звезды далеко в бархатном небе были уже почти не видны. Но поскольку воздуха в легких было предостаточно, тело ее замедлило погружение, на несколько мгновений повиснув на месте, а потом осторожно начало всплывать.
И тогда Ольга поступила так, как тот литературный герой, имени которого она никак не могла припомнить: раскрыв рот, она выпустила весь воздух; водный мир перед лицом взорвался пузырями, понесшимися вверх, а тело мгновенно отяжелело.
Но разрывающиеся от нехватки кислорода легкие требовали вдоха, и она сделала вдох.
Мир померк.
Как ее внезапно схватило что-то сильное и потащило наверх, она уже не чувствовала.
Ресторанчик был небольшой, но уютный. Здесь всегда, даже в самый солнечный день, был полумрак, витал тонкий аромат кальянных курений, дорогих ароматических дамских сигарет; в воздухе висел приглушенный гул голосов десятка завсегдатаев и едва слышный фон вездесущего MTV из подвешенного под самым потолком в углу небольшого телевизора.
Через час начнется живое выступление очередной, никому не известной, но «безумно талантливой», с точки зрения жены хозяина, а на деле совершенно бездарной музыкальной команды: обкуренная девица простонет хриплым голосом пару текстов, претендующих на гениальность и жизнь в веках.
– Проходите, – любезно улыбнулась Бахтияру на входе официантка. – Вы на концерт? Немного рано...
– Я не на концерт, – Бахтияр был само обаяние. – Мне назначено.
– Как вас представить?
«Запомни, – сказал когда-то Чеширский Кот, – твоя партийная кличка – Илья. Илюша. Илья Муромец. Илья – вдруг остался без...»
– Илья, – сказал Бахтияр.
Смешанный аромат легкого наркотика и сигарет щекотал ноздри. Вдруг ужасно захотелось чихнуть. Клички – у уголовников, ответил он тогда Чеширскому Коту. У партийцев были псевдонимы.
Впрочем, его псевдоним Бахтияру нравился. «Ндравился», как говорил он, когда хотел позлить Чеширского Кота (тот не переносил лубок и все с ним связанное), а лучше – вывести из себя. В бешенстве Чеширский Кот был умилен. Так казалось Бахтияру – ему одному. Остальные бояре боялись бешеного Чеширского Кота до усрачки.
Так и не чихнув, он погрузился в недра ресторанчика и, ловко лавируя между столиков и посетителей, прошел за девушкой за барную стойку в конец небольшого узкого коридорчика. Здесь было еще темнее, но из расположенной рядом кухни доносились упоительные ароматы. «Надо будет сказать, чтобы покормил, жлобина», – подумал Бахтияр, понимая, что кривит душой: жлобом Чеширский Кот никогда не был.
– Борис Борисович, – сказала девушка, приоткрыв тяжелую дубовую дверь. – Илья приехал.
– Пригласи, – услышал Бахтияр голос Чеширского Кота, осторожно отстранил девицу, потянул на себя дверь и вошел.
Он бывал в этом кабинете не раз и всегда поражался, насколько такая умница, делец и весельчак, как Чеширский Кот, мог быть иногда дураком. Ну зачем ему здесь это все: DVD, плазменный 3D телек, маленький фонтанчик со светомузыкой, стол красного дерева, английская белая кожаная громоздкая мебель... Японский робот в углу, варящий и подающий кофе и ни слова не говорящий порусски. Безвкусица, нагромождение... Или комплекс нищего мальчика, четвертого ребенка в семье железнодорожника из Томска?
Первый раз попав в эту конуру двадцать первого века, Бахтияр сказал Чеширскому Коту: «Был такой спектакль в Театре сатиры. Давно, еще Папанов с Мироновым живы были. Оба, кстати, в том спектакле играли. «Маленькие комедии большого дома». Из трех частей спектакль состоял. Вторая нравилась мне больше всего. Спартак Мишулин, вор-домушник, приходил грабить Миронова, милого интеллигента, у которого дома тоже было до хрена всего. Он по квартире нормально пройти не мог, перемещался вдоль стеночки... Накупили, а счастья нет. Про таких говорили: мещане, мещанство...» «Ну и? – заинтересовался Чеширский Кот. – Я не видел. Ограбил?» «Песню спел веселую, – сказал Бахтияр. – А потом сбежал. Не выдержал. Слишком много выносить бы пришлось. У тебя тут, я погляжу, в одной комнатке, как на сцене театра. Даже по воздуху не пролетишь – обязательно вмажешься во что-нибудь. Но в спектакле хоть жена заставляла того интеллигента накупать всякую хрень, а тебя кто неволит?»
– О чем задумался? – спросил Чеширский Кот, хитро глядя на него.
– Об том, старинушка! – сказал Бахтияр. – А велика ты подать сюда яства изысканные, да меды сладкие, а и затяни-ка сам песнь гусельную...
И умолк. Он вдруг взглянул в лицо патрону, и ему стало нехорошо.
– Продолжай, – жестко сказал Чеширский Кот.
– Пожрать распорядись, – в тон ему сказал Бахтияр.
– Проходи, присаживайся.
Пока официант расставлял на небольшом журнальном столике тарелки с закусками и одну большую – с горой ароматно дымящегося куриного плова, Бахтияр, не глядя на Кота, мучительно размышлял, зачем понадобился патрону почти год спустя после удачного исполнения последнего заказа. Тогда некое лицо из окружения Чеширского Кота дало понять Бахтияру, что работа с патроном закончена. И в интересах его, Бахтияровой, безопасности, линять из Москвы... а лучше из страны... а лучше с континента. Был ли сделан этот намек с ведома Чеширского Кота? Бахтияр не был в этом уверен, но совету внял и улетел в Сидней, к двоюродному брату. Работал на «холодильнике»: развозил по закусочным и ресторанчикам мороженую свинину и цыплят. Хватило его на семь месяцев. Вернулся в Россию, три месяца жил в Балашихе у знакомой, после чего махнул рукой – и приехал в Москву.
Казалось, все поросло быльем. А вот и нет – ишь ты, поди ж ты...
– Много думать – плохо, – сказал Чеширский Кот, проницательно глядя на него. – Мысль душу убивает, порывы ее.
– Только дураки бездумно живут, – сказал Бахтияр, принимаясь за плов. Отсутствием аппетита он никогда не страдал.
– Давай-давай, уминай, – сказал Кот. – Да получше пережевывай.
– Это почему? – насторожился Бахтияр, захватывая салата.
– Нерадостные вести. Как бы плов твой назад не попросился.
– Не бывает. Не из таковских мы, дяденька...
– Правда? Тогда станем фотки смотреть.
И на стол перед Бахтияром легла первая фотография.
Чеширский Кот почти угадал: Бахтияр закашлялся и чуть не оплевал пловом окружающее пространство.
– Нет, – сказал Бахтияр. – Нет, патрон. Нереально. Только не я. Ёп-перный театр, да я вам что: Трое из ларца, достану все, что хошь?
Наверное, впервые в жизни Тимур расхотел есть. Совсем. Отодвинул от себя тарелку, аккуратно вытер рот салфеткой и посмотрел на Чеширского Кота.
– Не расслабляйся, – сказал тот. – Сейчас будет вторая часть марлезонского балета.
И появилась вторая фотография.
На этот раз Тимур Бахтияров ничего не сказал. Он лишь мельком глянул на фотографию, перевел взгляд на патрона и подумал, что с этого мгновения его шебутная жизнь не стоит и цента. Нигде, ни в одной стране мира. Можно сколько угодно утешать себя тем, как красиво сошли ему девять предыдущих заказов... Но вот откуда ни возьмись всплыл Чеширский Кот, позвонил по номеру, которого не должен был знать (и какая разница, кто продал?!)... и все. У кошки девять жизней. Десятый заказ станет последним.
Тридцать один год. Не возраст для мужчины. Он пока даже не успел вразумительно жениться.
– И десерт, – сказал Чеширский Кот, кладя рядом с фотографиями свою визитку с написанной на ней суммой.
Слишком дешево за собственную жизнь, подумал Бахтияр.
– Я могу отказаться? – спросил он.
С лицом Чеширского Кота случилась метаморфоза, которой Бахтияр и ожидал: брови его поползли вверх, а уголки губ потянулись к ушам, растягиваясь в сатанинской улыбке, за которую он, собственно, и получил свое погоняло. Эта гримаса сама по себе и была ответом.
«А что, если попытаться? – лениво подумал Бахтияр. – Сделать работу, взять деньги и попробовать уйти?» В конце концов, нестандартными решениями в осуществлениях заказов он и стал популярен – в определенных кругах.
– Москва? – спросил он.
– Нет, – ответил Чеширский Кот. Улыбки его как не бывало. – Даже не Россия. Но тем интереснее, верно, Илюша?
Костя нервничал. Он видел мою улыбку, но не мог понять причину веселья. Не верил, что светило скажет о книге что-то хорошее.
Светило звали Оскаром Гумбольтовичем, носило удивительную фамилию Ритентита и было старинным другом нашей семьи. Мне доводилось краем уха слышать, как его величали студенты Литинститута. «Таратута», «Обереутов» и «Тама-тута» были самыми нежными из прозвищ.
Оскар Гумбольтович много интересного сказал мне, пока мы ехали.
– Довезите ваше мнение до автора, – сказал я и потрогал щеки. Они пылали, будто именно я и был автором. – Оскар Гумбольтович... Вы это все по-настоящему... искренне?
Он взглянул на меня из-под седых кустистых бровей поверх огромного клюва с такой невероятной обидой, словно я только что перечислил все его институтские прозвища, в том числе самые неприличные.
– Вы, Алексей Александрович, думайте, что говорите. – Кажется, по имени-отчеству он называл меня с трех лет. – Я дружу с вашими родителями с незапамятных времен, извините, что напоминаю... И лицемерить, притворяться не умел никогда. Наверное, поэтому в начальство не выбился в нашем достославном учебном заведении.
– Может, и хорошо, что не выбились, – осторожно заметил я.
– Тем не менее! Повторяю: прочитанный мной материал не идеален. Много шероховатостей, немотивированных замедлений и ускорений... Автор – непрофессионал, лично я увидел это на второй странице. И именно для непрофессионала материал хорош. Автор вполне мог быть среди моих студентов – и не в числе последних. Материал живой, подвижный. Персонажи не манекены. В описываемом мире можно жить. Книга дышит.
Моя душа дрожала от радости. «Ну надо же, – думал я, – ну надо же...»
Они вдвоем, захватив папку с текстом, заперлись в кухне на четыре часа. Последние тридцать минут я не находил себе места, расхаживая по комнате: вот-вот должна была вернуться с работы Оксана. Фолиант, разлегшись на столе, у компьютера, глядел на меня с подозрительным прищуром: нас с ним нельзя было назвать друзьями, хотя я не раз пытался наладить отношения.
Наконец дверь в кухню открылась. Костя вышел первым, с пылающими ушами, прижимая к себе папку с листами текста. Важно вышагивающий следом Ритентита, профессор, преподаватель Литературного института, знавший Василия Аксенова и читавший лекции на курсе, на котором училась Галина Машкова, продолжал говорить:
– ...Постарайтесь задвинуть в самый дальний угол свои комплексы и предательские мысли, которые мешают вам работать. Ах, я пишу одинаковыми словами! Ерунда. У вас нормальный язык, вы работаете над ним в процессе создания книги, это видно. Яркие диалоги – одна из бесспорно сильных ваших сторон. То, чего зачастую не хватает современной прозе, а уж кинодраматургии – сплошь и рядом. И то, что вы много читаете, я заметил. Писать вам необходимо, у вас есть талант, говорю это как педагог с сорокалетним стажем. Где вы были все это время, Костя?
– Не знаю... – промямлил Костик непослушными губами, потерянно глядя на меня. – Работал...
– Не ту работу вы работали, юноша! – поставил диагноз Оскар Гумбольтович, блеснув очками. – Можно простить, конечно... Главное, больше не потеряйтесь. Вот ваше. Сочинять, Костя. Писать прозу. Все равно, какую... Только не чернуху, разумеется. Набивайте руку. В хорошем смысле, не превращаясь в ремесленника. Этого добра и без вас хватает. Ваш талант следует беречь и развивать.
Я слушал его, и душа моя пела. Ритентита мельком глянул на меня и двинулся в прихожую.
– Алексей Александрович, проводите меня.
«Надо же, – ревниво подумал я, – а его он называет ‘‘Костя’’...»
Я быстро оделся и подал старому профессору пальто.
– До свиданья, Костя, – сказал Оскар Гумбольтович, заглядывая в комнату. – Учите мои замечания и думайте над предложением. Жду окончания книги. Мы с Алексеем Александровичем первые читатели рукописи, не забудьте!
Он открыл дверь и вышел из квартиры.
– Не запирайся! – крикнул я. – Поймаю профессору машину и вернусь!
В лифте Ритентита молчал. Я тоже. Досталось Костику сегодня, думал я. В хорошем смысле, но все же... Ему надо теперь со всем этим как-то жить.
– Берегите его, – сказал профессор на улице, вздергивая воротник пальто и ежась от пронизывающего ноябрьского ветра. – Он пока не писатель, даже не автор. Он некое невразумительное нечто с мощным потенциалом, волей и желанием чего-то достичь в непростом писательском мире. Нужно просто дать ему такую возможность, поддержать. Не сомневаюсь, что как хозяйственник он – профи, но это... не его, не совсем его. Литература, создание миров и образов – его.