Завербованная смерть
Шрифт:
Несмотря на пережитый нервный стресс и возлияния спиртного, Оршанский не чувствовал абсолютно никакой усталости, даже, наоборот, взбодрился. То ли от того, что по московскому времени уже близился рассвет, а вставал Александр довольно рано, то ли от благотворного действия чудесного густого напитка, но спать совершенно не хотелось.
К тому же в голову втемяшилась неотвязная мысль о распахнутом окне и шторе. И не только об этом. Там, на кровати, одна в пустом номере лежала беспомощная девушка, которую он сегодня едва не угробил, хоть и не по своей воле… Лежит и страдает… И, может быть, вот сейчас ей ужасно захотелось попить, а стакана воды подать ей, бедняжке, некому…
Оршанский нетерпеливо махнул рукой, подзывая гарсона, расплатился по счету, не забыв о щедрых чаевых, и ринулся к холлу гостиницы. Возле стеклянной вертящейся двери он, однако, приостановился. Нет, пустить его, безусловно, впустят. Это же не наши гостиницы, в которых пока администраторша детально не изучит паспорт и не установит досконально степень родства, даже разговаривать не станут. Как-никак это – Европа. Но как он будет объяснять свое столь раннее появление девушке?
Александр решил еще какое-то время выждать и стал бесцельно слоняться вдоль гостиничного фасада. Добрых полчаса он сновал туда-сюда, пока не понял, что ночной портье уже довольно сильно забеспокоился и начинает в чем-то подозревать праздно болтающегося ночного туриста.
«Чего доброго, еще и полицию может вызвать», – подумал Александр и решительно толкнул вращающуюся дверь. Не обмолвившись с бдительным портье ни словом, он решительно, по-хозяйски, направился к лестнице, проигнорировав лифт – зачем этому типу знать, на какой этаж отправляется Оршанский, и, преодолев два пролета, оказался перед номером Вероники Гогоберидзе.
Он осмотрелся. Никаких постояльцев в коридоре не было, и Александр решился прильнуть ухом к двери. Такое занятие, надо сказать, не приветствуется ни в одной стране мира, а тем более здесь, где личная жизнь туриста – запретная территория априори. Поэтому попадаться за таким неблаговидным занятием, как подслушивание, могло стоить московскому журналисту очень дорого, вплоть до экстрадиции и занесения его фамилии в черный список «невыездного» в страны Евросоюза. Тем более что ночной портье и так уже на него подозрительно косился…
Из-за двери, однако, не раздавалось ни малейшего шороха.
– Вероника! – негромко поскребся в дверь Оршанский. – Вероника, открой, – тихо попросил он. – Это я, Александр… – и снова приложил ухо к двери. Никакой реакции. Молчание. Единственное, на что еще мог решиться московский сердцеед, чтобы не устраивать тарарама, не привлекать внимание постояльцев и не перебудить весь этаж – это постучать чуть громче, что Александр и сделал:
– Вероника, – мягко забарабанил он в дверь костяшками пальцев, – Вероника, ты меня слышишь? Открой мне, пожалуйста, я… мне надо с тобой поговорить…
Из номера не раздалось ни одного шума, никакого движения. Возможно, девушка спала, потому что если бы она не захотела разговаривать, то могла просто крикнуть своему ухажеру, чтобы тот уходил. Для этого не нужно было даже вставать с кровати. Но комната безмолвствовала, словно могильный склеп.
Конечно, самым логичным сейчас было бы просто развернуться и уйти, перенеся разговор на завтра. Но оставить объяснение до утра – означало потерять весь смысл и эффект ночного визита. Ведь сейчас Оршанский разыгрывал по меньшей мере до беспамятства влюбленного Ромео. Почем Веронике знать, что эти несколько часов своего отсутствия он проторчал с Игорем Вениаминовичем в баре, ублажая свой желудок изысканным «Мezes» и ублажая горло сначала бутылочкой «Zivania», а потом и «Martini»?
Его появление сейчас пред ясны очи Вероники Гогоберидзе будет для нее означать только то, что он – влюблен в нее по самые дальше некуда, что он страдает и ночи напролет не спит, что чувствует свою вину перед ней за сорванный номер и увечье, что… Да что там говорить? Вероника – девушка умная, нафантазирует себе что-нибудь эдакое.
– Вероника, – Александр для пущей убедительности решился один раз постучать довольно громко, – Вероника, прости меня, пожалуйста, если можешь, – начал свой задверный монолог Оршанский. Просто стоять и стучать в закрытую дверь – это было неромантично и было небезопасно, а вот скулить, словно побитая собака, – такое женщинам по вкусу. Александр прекрасно разбирался в струнах тонкой женской души и не раз пользовался в том числе и таким приемом. – Я знаю, тебе неприятно меня видеть… – Он замученно вздохнул и после паузы продолжал: – Поверь, мне и самому неприятно на себя смотреть. Но я же не знал, что на этом волшебном острове встречу тебя! Я просто ехал работать, писать репортажи, статьи, очерки…
«Что там дальше нужно говорить?» – судорожно соображал журналист, заполняя вынужденную паузу натужными и тяжелыми вздохами запряженного в ярмо быка. Все-таки гимнастка разительно отличалась от тех девушек, под закрытыми дверями которых Оршанскому приходилось вести свои монологи, и, значит, для Вероники следовало придумать другие, особые слова.
«Может, стихи почитать», – вяло подумал журналист, но отмел эту идею: стала подкрадываться усталость, и голова уже плохо соображала. А что может быть хуже, чем забытая на середине строка из стихов, которые ты читаешь любимой девушке? И Александр решил не отступать от прозы.
– Прости, что я сегодня так подвел тебя, но это было не нарочно, – его фантазия начинала иссякать и фонтанировала уже довольно вяло. – Ты настолько красива, что я не мог не засмотреться на тебя. И дело даже не только в красоте. Точнее, не столько…
За дверью послышались какие-то невнятные шумы, и Александр снова прильнул ухом к гладкому прохладному дереву. Так и есть! Она в номере! И не спит, потому что это не скрип кровати, это… это шаги! Да-да, это шаги!
– Вероника, – в голосе Оршанского послышалось куда как больше страсти, – моя милая Вероника, – продолжал бубнить он, не отрывая уха от двери, – ты не поверишь, но как только я впервые увидел тебя, помнишь, это было только вчера, а мне кажется, что прошла уже целая вечность! И как только я увидел тебя, со мной стало происходить что-то странное, невероятное… – сбился на простецкую банальность Александр, занятый в эту минуту не осмыслением того, что он говорит, а напряженным вслушиванием в происходящие за дверью метаморфозы. – Вероника, я…
Где-то совсем рядом с деревянной преградой раздался громкий стук, щелкнул замок, и Александр едва успел отпрянуть от двери, как та неторопливо открылась. На пороге с непонятно-блуждающей улыбкой стояла Вероника.
– Саша? – наигранно-удивленно поинтересовалась она, хотя прекрасно видела, что перед ней стоит именно он. – Как ты здесь оказался?
– Зашел вот… – ничего лучшего для ответа Александр не нашел. – Хотел извиниться за сегодняшний случай. Я все понимаю… – принялся было Александр за старую песню и осекся: во-первых, Вероника совершенно не выглядела заспанной – скорее, растерянной, даже немного испуганной. Во-вторых, открытое еще каких-то двадцать минут назад окно, а под дверью Оршанский провел никак не больше, опять было плотно закрыто, что показалось Александру немного странным… В-третьих…
– А мне вот друзья палочку принесли, – перебила журналиста Вероника, – теперь я хоть как-то могу ходить. – И она, сильно прихрамывая, направилась в глубь комнаты. – Входи, чего ты там стоишь?
Войдя в номер, Оршанский обратил внимание, что постель осталась в том же виде, когда он только принес гимнастку – не разобрана и не смята. И вообще, создавалось впечатление, что в номере все это время вообще никого не было.
– Вероника… – снова попытался завести свою канитель Александр, но девушка и на этот раз перебила его.
– Саша, пойдем встречать рассвет, – мечтательно произнесла она и направилась к балконной двери – той самой, которую журналист десяток минут назад видел открытой, – захвати, пожалуйста, из холодильника сок. Мне – вишневый, а себе выбери любой. Там большой ассортимент. – Она отперла дверь и вышла на свежий воздух. Через минуту к ней присоединился и Оршанский. Девушка сидела в кресле-качалке, болезненно массирую растянутую щиколотку. Александр наполнил стаканы соком, один подал девушке, а со вторым опустился перед ней на одно колено.