Чтение онлайн

— Сей генерал теперь далеко от Петербурга: воюет с персами в Нахичевани. Впрочем, это не суть важно. Продолжайте.

— После бальзамирования в офицерской казарме была пирушка. Фармаковский — тот доктор, что принял меня за фельдшера — хватил лишнего и проболтался, что первоначально, при вскрытии, печень императора была не та, что при бальзамировании. Получалось, что в этот промежуток времени кто-то поменял органы? Нет, подумал я, легче было поменять сосуды. Ночью я проник во дворец и стал искать… Так и есть — в двух разных местах подвала я нашел серебряные кубки. Прихватив их, я поспешил к лекарю, о котором рассказывал давеча. Исследовав содержимое сосудов, лекарь признал в одном из них наличие отравленной печени. Он не смог определить яд… Но ведь в посмертном акте докторов об этом нет ни слова! Когда поднялся шум и на ноги была поставлена вся полиция, я так же скрытно вернул один из сосудов на место. А второй — «истинный» — оставил на хранение у лекаря. Я заклинал его сохранить кубок и поспешил в Петербург, но меня схватили…

— И все же вы бежали!

— Бежал. Но судьба улики мне неизвестна. Я собирался воспользоваться ею только в случае открытого суда, назначенного лично его величеством.

— «Открытого суда»? — Прозоров недоумевал: в уме ли этот человек! — Вы полагаете, что император способен предпочесть спокойствию России сомнительные показания? Напрасно.

— Я полагаю, что правда стоит того!

— Согласитесь, Яков Семенович, что все это похоже на искусную мистификацию.

— Вы не верите мне?! — Анцимирисов в отчаянии схватился за голову.

— Помилуйте! — развел руками Прозоров. — Кто ж вам поверит, когда под актом анатомического освидетельствования стоят подписи тайных и статских советников! Верно, доктора не назвали причиной смерти императора отравление. Пусть даже случайное… Но они ясно указали, что болезнью была поражена первоначально печень.

— Подмена была совершена знающим человеком! — продолжал настаивать на своем есаул.

— Допустим. Но всему миру известно именно это и ничто другое. А вы хотите одним признанием смутить миллионы людей!

— Я не думал об этом. Я жил подозрениями…

— Вы отчаянный человек, Яков Семенович. Да, кстати… Давеча вы обмолвились, что знакомы с бароном Сакеном.

— Мы узнали друг друга в деле.

— Отлично! Сказывают, барон азартный картежник. Так ли это?

— Мы больше общались на богословские темы.

— Неужели! Выходит, барон состоял в Библейском обществе не галочки ради? Вы часом не были членом одного из Библейских кружков?

— Был. В молодости я примыкал к священству и строил собор в Екатеринодаре.

— Интереснейшая вы личность, есаул! Кабы не срочные дела, я с удовольствием познакомился бы с вами поближе. Жизнь ваша, судя по всему, была полна приключений.

Есаул вскинул голову. Полковник обладал недюжинной волей, но и он поддался мистической силе, исходившей от Анцимирисова. — Даст Бог, свидимся, — глухо произнес казак, и Прозоров почему-то поверил, что так оно и будет.

— Может быть, вы и пророк, Яков Семенович, — не рискнул усомниться в словах есаула Прозоров, — но теперешняя ваша участь трагична. А посему не усугубляйте свою судьбу новыми домыслами.

Лондон, 17 ноября 1826 г.

Следуя из Илфорда в столицу, Уилсон попросил возницу не гнать лошадей. Он хотел основательно обдумать предстоящий разговор с министром иностранных дел. Уилсон был незаменимым для Каннинга советником в политике, проводимой Англией в отношении России. Министр понимал, что если из запутанного клубка политических интриг вычленить неофициальные контакты членов Кабинета и сотен других министерских чиновников — с множеством частных лиц, «играющих на политику», — от этого клубка остался бы один хилый каркас, способный в любую минуту развалиться.

В доме министра царил тот беспорядок, что присущ обычно человеку, сознающему тяжесть своей болезни и неотвратимое приближение рокового дня. Всюду в рабочем кабинете стояли пузырьки с лекарствами, лежали пилюли.

И все-таки Каннинг встретил Уилсона во фраке, из нагрудного кармана которого торчал кончик белоснежного платка, источавшего нежнейший аромат духов «от Бертрана».

— Сэр, как я рад нашей встрече! — Уилсон склонил перед министром голову и горячо пожал протянутую ему руку. Она была вяла и холодна. — Как врач, я должен был навестить вас много раньше… Виноват!

Каннинг был, как всегда, великодушен:

— О, Фрэнсис, не корите себя понапрасну. Доктора мне уже не помощники. Даже такие светила медицины, как Дженнинг и Коллуэй, не гарантируют мне жизнь более чем на месяц вперед. А потому, доктор, не будем тратить время попусту! Хотите сигары, кофе?

— Благодарю, сэр! Жизнь в России едва не отучила меня от старых, добрых привычек…

— Неужели! Разве русская императрица не пьет кофе? — лукавая усмешка скользнула по губам министра.

— Видите ли, сэр, когда я присутствовал на синклите докторов, то кофе не подавалось, в иных обстоятельствах у меня просто не было времени на такие пустяки.

Каннинг засмеялся и с чувством похлопал друга по плечу, по-достоинству оценив юмор доктора.

— Думаю, Фрэнсис, теперь вы с лихвой вознаградите себя за вынужденное воздержание. Скажите же, наконец, неужели никто из придворных Марии Федоровны не догадывался, что Павел — рогоносец? Дворцовые тайны так недолговечны!

Уилсон пожал плечами.

— Как это ни странно, но самым проницательным в царской семье был покойный император. Очевидно, это наследственное… В четырнадцать лет, когда юный Александр понял, что заговор против его отца необратим, он решил, что лучше «благословить» переворот, чем встать в оппозицию. Спустя двадцать лет он так же верно угадал, что партия Аракчеева сильней прожектеров, ставящих на конституцию. К сожалению, он не понял одного: Англия ради сохранения дружественных связей с Россией не поступится своими глобальными интересами.

Каннинг еще раз похлопал доктора по плечу.

— Вы правы, Фрэнсис! Присядем… Здесь, в моей тихой домашней обители, я все меньше и меньше двигаюсь. Но это вовсе не значит, что политика королевства замедлила свой ход. Напротив, она убыстряет события в мире! Вспомните: покуда Россию озабочивала роль «сторожевого пса» Европы, Англия ускоренными темпами плавила чугун и наращивала добычу угля. Последнего мы сегодня получаем на три четверти больше остального мира! Не скрою, Фрэнсис, я завидую здоровью короля. Природа несправедлива ко мне. Ведь впереди столько дел…

— Сэр, вы еще послужите отечеству! — успокоил Каннинга Уилсон.

— Спасибо, Фрэнсис, но я уже не в том возрасте, чтобы питать иллюзии. Король… один король мог бы продлить мою жизнь, но он — горой за Священный Союз.

Каннинг откинул голову на высокую спинку кресла, обтянутого крокодиловой кожей. Его бледные веки подергивались. Одутловатые руки министра слабо сжимали подлокотники.

Уилсон глубоко сочувствовал Каннингу, чья политика служила английским буржуа, не желавшим терять ни единого куска от существующей колониальной империи. По мнению Каннинга, король Георг IV не понимал, что потакание полицейским устремлениям Священного Союза лишь усиливает политическую монополию России на европейском континенте.