Чтение онлайн

Среди коллаборационистов, впрочем, так и не оказалось Локка, который весьма негативно реагировал на любые попытки уговорить его вернуться в Англию и поддержать политику Якова II.

Как отмечает Голди, Локк не только осуждал манипуляции агентов короля на выборах в местные органы власти и в парламент, напоминавшие прежние манипуляции Карла II, но и предложил в двух местах «Второго трактата» (параграфах 216 и 222) аргументы, доказывавшие противоречие этой процедуры с волей «народа» и предупреждавшие об угрозе, которую она представляет для общественной безопасности. Эти два места, а также целый ряд других, в частности параграф 239? в котором Локк ссылается на «египетских надсмотрщиков», соотносимы с реалиями правления Якова II. Кроме того, если Локк что-то знал о готовящемся вторжении Вильгельма Оранского (а он, как и многие другие осведомленные люди того времени, был в курсе этого предприятия), его отказ сотрудничать с королем диктовался не только неприятием политики Якова II.

Среди коллаборационистов было много друзей Локка из числа вигов, вероятно не видевших другого выхода, кроме сотрудничества с короной. Многим это сотрудничество стоило дальнейшей карьеры. После революции началось преследование Уильяма Пенна, заподозренного в переходе в католицизм и заговоре с целью свержения власти и восстановления на троне Якова II. В заговор якобы входили, кроме Пенна, «неприсягнувший» епископ Френсис Тернер и дядя Марии II ультра-тори (и член Лондонского королевского общества с 1684 г.) второй граф Кларендон [276] .

В случае Пенна дело было, разумеется, не в поддержке самого Якова II и не в переходе в католицизм, а в использовании возможностей, которые давала «Декларация о снисхождении». Уильям Пенн был сыном адмирала Уильяма Пенна, входил в парламентскую делегацию, эскортировавшую Карла II во время его возвращения в Англию в 1660 г.; он был также комиссионером английского флота и другом лорда-адмирала герцога Йоркского.

Благодаря своему происхождению и несмотря на исповедуемые взгляды, Уильям Пенн был «своим» человеком и для Карла II (отказавшись поддерживать вигов по вопросу об «исключении» после того, как получил от короля в марте 1681 г. патент на Пенсильванию), и для Якова II, поэтому смог убедить нового короля в лояльности диссентеров. В марте 1686 г. Яков II объявил о всеобщем помиловании, и примерно 1200 квакеров были освобождены из тюрем. Это было реальное достижение, стоившее потери репутации. Можно представить себе, что происходило в голове Пенна, когда он взвешивал на своих «внутренних» весах личную репутацию и жизнь и свободу брошенных в тюрьмы людей.

«Коллаборационисты» не замечали, или не хотели замечать, что «Декларация о снисхождении» Якова II – всего лишь часть общей политики насаждения католицизма. Локк видел это очень хорошо, как и то, что Якову II противостояла англиканская церковь. И еще он понимал, что публикация в этот момент совместного, его и Тиррела, трактата о толерантности была бы, разумеется, расценена как жест в защиту политики рекатолизации.

И хотя, по словам Голди, «не монархию, но церковь периода Реставрации Локк… обвинял в самой последовательной и догматической репрессивности» [277] , тем не менее он не мог занимать позицию, которая была бы направлена против англиканской церкви. В современной историографии имеется не менее десятка гипотез об «истинных» религиозных взглядах Локка, однако ни одна из них не является достаточно обоснованной, чтобы отнести его к какой-либо иной церкви, кроме англиканской: как и большинство современников, Локк был англиканином.

К англиканской церкви принадлежали и тори, и виги различных «направлений». И тори, и почти все виги были «роялистами», т. е. не сомневались в суверенитете короны и выражали свою ей приверженность (в ситуации конституционного кризиса 1688–1689 гг. это привело к появлению роялистов, лояльных либо одному Вильгельму, либо только Якову). Вигов к середине 1690-х гг. стало принято разделять на «вигов страны» («country whigs», которые настаивали на том, что парламент должен быть не департаментом милитаризованного государства, роль которого сводится к постоянному повышению налогов, но осуществлять контроль за деятельностью исполнительной власти) и «вигов двора» («court whigs», которые считали оправданными любые способы управления парламентом, в том числе через подкуп и убеждение, ради достижения целей исполнительной власти), а тори – на непримиримых (как правило, «не присягнувших» и склонных к яковитству) и умеренных, способных сотрудничать с новой властью, но тоже выступавших при этом с резкой ее критикой. Однако никто, кроме почти не сохранившихся республиканцев, не отрицал самого института монархии.

Понятие «англиканский роялизм», на котором настаивает Голди, следует скорее соотносить с особым феноменом «priestcraft», т. е. с политикой церкви, направленной на подчинение светской власти. В этой политике высшее духовенство опиралось на короля как главу церкви. Борьба, которую, по мнению Марка Голди, Локк вел с «англиканскими роялистами», происходила скорее внутри «англиканского роялизма» за то или иное его толкование и за тот или иной политический курс.

Толкований этих было множество, и они тоже не сводились к простым политическим дихотомиям, таким как «виги – тори». Можно, конечно, сказать, что Локк выступал против репрессивной политики, которую называл «папизмом». Но обвинения в «папизме» выдвигались не только вигами в отношении тори, их выдвигали и тори в отношении вигов. Долгое время некоторые историки вообще обсуждали вопрос, кем был Локк – вигом или тори? Если не считать позиции Ашкрафта, который относил Локка к радикалам и республиканцам, и позиции Филипа Абрамамса [278] , который склонялся к трактовке политической позиции Локка как консерватора, близкого к тори, общее мнение сегодня заключается в том, что Локк был все же вигом. Но что это означает?

«Во время кризиса исключения виги выступали как поборники антипапства, изображая себя защитниками английских законов, свобод и собственности и противниками замыслов убить короля, отменить конституцию, ввести папскую тиранию и вернуть земли средневековой церкви восстановленной католической иерархии. При этом пропагандисты-тори ловко использовали этот термин [ «папизм»] в своих целях. Для тори угроза исходила от вигов. Это виги были замаскированными бунтовщиками, республиканцами и сектантами, в прошлом цареубийцами, а ныне разжигателями еще одной гражданской войны. <…> Они угрожали нации тиранией народного правления и возвратом к пуританскои теократии» [279] .

Важной частью пропаганды, за которой стояло высшее англиканское духовенство, было обвинение вигов в том, что их идеи производны от концепций римско-католической церкви; в войне памфлетов часто повторялся тот аргумент, что «паписты» и виги добиваются одного и того же, а именно лишения короны власти и передачи ее или папе, или «народу» (т. е. парламенту). Несмотря на попытки некоторых вигов опереться в обосновании своих идей на «древнюю конституцию» Англии, генеалогия их взглядов возводилась в оценках англиканского духовенства 1660-1680-х гг. к Суаресу и неотомистам, а в конечном счете к Аквинату.

В ходе собственного рассуждения, различая в «смысле» любого исторического текста причины его появления и собственно «содержание», которое может быть привязано к различным «традициям», современный историк Гордон Шошет замечает: «Локк в „Двух трактатах“ опирался на целый ряд „традиций“ рассуждения. В частности (но совсем не обязательно исключительно), это были: доктрина природного закона, восходящая через Гроция и, в другом повороте, через Гукера, в конечном счете – к Аквинату (и, возможно, к Аристотелю); теория собственности, от Гроция и Пуфендорфа и, возможно, в негативном плане, если вообще об этом можно говорить, от Филмера, но также опираясь на схоластическую родословную, восходящую к св. Фоме; доктрина революции/распада, имеющая менее определенную историю… но, предположительно, включающая Джорджа Лоусона, Джорджа Бьюкенена, «Vindiciae contra Tyrannos» и – вновь – Фому Аквинского; и концепция политического обязательства как согласия/общественного договора, имеющая столь же разнообразных предков, через Гроция, Пуфендорфа, Гукера и Vindiciae, в глубине Средневековья» [280] .

По замечанию К. Скиннера, тезис о том, что «любая легитимная полития должна происходить из акта согласия, была, разумеется, общим местом схоластики… последователей и Аквината, и Оккама» [281] . Парадоксальным образом Локк, по оценке К. Скиннера, «повторяет ряд центральных положений иезуитских и доминиканских авторов. Он соглашается с их анализом ius naturale… с их трактовкой решающей роли ius naturale в любом легитимном политическом обществе, описывая его как „вечное правило для всех людей“ и настаивая на том, что все акты наших законодателей должны „сообразовываться“ с его требованиями» [282] . Согласно Скиннеру, существует интеллектуальное единство неотомизма эпохи контрреформации, прежде всего идей Ф. Суареса, и основных посылок «Двух трактатов о правлении» Джона Локка.

Первое же знакомство с идеями контрреформации показывает их близкое родство как со средневековой схоластикой, так и со многими идеями реформации, которые использовались католиками в аргументации, направленной, казалось бы, на прямо противоположные цели. Локк повторяет аргументы доминиканцев и иезуитов, и в то же время его «Два трактата о правлении» – «классический текст радикальной кальвинистской политики», в котором «мы находим тот же набор заключений», защищаемых в весьма значительной степени с помощью «того же набора аргументов» [283] .