Чтение онлайн

— Борджия? Вы шутите? Государственный секретарь?

— Это случилось примерно одиннадцать лет назад, до того как Борджия стал делегатом Объединенных Наций. В то время он претендовал на пост сенатора. Это нападение определенным образом сыграло ему на руку на выборах. До того как политическая машина вытолкнула его наверх, Пьер был довольно неплохим ученым. Вместе с Юлиусом Гэбриэлом он проходил докторантуру в Кембридже. Хотите верьте хотите нет, но эти двое начали работать бок о бок сразу после выпуска из университета и до той крупной ссоры пять или шесть лет вместе исследовали древние руины. В конце концов семья Борджия заставила его вернуться в Штаты и заняться политикой, однако давняя вражда так и не остыла.

Судя по всему, именно Борджия заявил Юлиуса в качестве главного докладчика в тот день. Должно быть, Пьер сказал что-то, чего не должен был говорить, и это заранее настроило публику. У Юлиуса Гэбриэла было больное сердце. После того как он свалился за сценой с инфарктом, Мик сорвался. Понадобилось шесть полицейских, чтобы скрутить его. Все это есть в документах.

— Но это похоже на внезапный нервный срыв, спровоцированный…

— Интерн, такую ярость можно накопить только за долгие годы. Майкл Гэбриэл был вулканом, ждущим извержения. Мы имеем дело с ребенком, которого двое выдающихся археологов растили в самых безлюдных областях планеты. Он никогда не ходил в школу, у него не было возможности социализироваться в общении с другими детьми, что в результате привело к крайней степени антисоциализации личности. Черт, да у Мика наверняка не было ни одного нормального свидания. Все, чему он научился в жизни, было передано ему его единственными спутниками — родителями, из которых по крайней мере один был невменяемым.

Фолетта протянул ей папку.

— А что случилось с его матерью?

— Умерла от рака поджелудочной железы, когда их семья жила в Перу. По какой-то непонятной причине мысли о ее смерти до сих пор преследуют его. Пару раз в месяц он просыпается с криками. По ночам его мучат жуткие кошмары.

— А сколько лет было Мику, когда она умерла?

— Двенадцать.

— Как вы думаете, почему ее смерть до сих пор так травмирует его?

— Не знаю. Мик отказывается говорить об этом. — Фолетта поерзал, но при его габаритах устроиться с комфортом на таком маленьком кресле было непросто. — По правде говоря, интерн Вазкез, Майкл Гэбриэл не особо меня любит.

— Невроз переноса? [4]

— Нет. У нас с Миком никогда не было стандартных отношений врача и пациента. Я с самого начала превратился для него в тюремщика, в часть его паранойи. Наверняка такое отношение связано с тем, как прошли первые несколько лет его пребывания в клинике. Мик очень тяжело привыкал к заключению. На шестом месяце пребывания здесь он сорвался на одного из охранников, сломал ему обе руки и намеренно отбил мошонку. Яички несчастному пришлось удалять хирургическим путем. Где-то в папке есть фотографии, если желаете…

— Нет, спасибо.

— В качестве наказания за это нападение Мик провел почти все десять лет в одиночном заключении.

— Это немного жестоко, вы не находите?

— Не там, откуда мы прибыли. Мик гораздо умнее тех людей, которых мы наняли для его охраны. Для всех заинтересованных будет лучше, если он останется в изоляции.

— А ему позволят участвовать в сеансах групповой терапии?

— Здесь очень строгие правила для большинства пациентов, но в данном случае ответ — нет.

Доминика снова взглянула на поляроидные снимки.

— И насколько мне следует беспокоиться о том, что он может на меня напасть?

— В нашем деле, интерн, вам всегда следует быть настороже. Есть ли вероятность, что Мик Гэбриэл на вас нападет? Есть всегда. Думаю ли я, что он обязательно это сделает? Сомневаюсь. Последние десять лет нелегко ему дались.

— А у него есть шанс когда-нибудь вернуться в общество?

Фолетта покачал головой.

— Никогда. Это последняя остановка на жизненном пути Мика Гэбриэла. Он никогда не сможет приспособиться к жизни в обществе. Мик боится.

— Чего боится?

— Своей собственной шизофрении. Мик утверждает, что чувствует чье-то присутствие, которое становится сильнее, подпитываясь человеческой ненавистью и жестокостью. Его фобия выходит на новый виток каждый раз, когда очередной злобный подросток хватает папин пистолет и устраивает в школе стрельбу. Такие вещи действительно выбивают его из колеи.

— Меня тоже.

— Но не до такой степени. Мик становится настоящим зверем.

— Его держат на препаратах?

— Мы даем ему «зипрексу» [5] дважды в день. Это значительно снижает его агрессию.

— И каких действий вы ожидаете от меня?

— Закон штата требует, чтобы его лечили. Пользуйтесь возможностью получить немного опыта.

Он что-то скрывает.

— Я благодарна вам за предоставленную возможность, доктор. Но почему именно я?

Фолетта оттолкнулся от стола и встал, мебель заскрипела от его веса.

— Поскольку я директор этой клиники, я прекрасно понимаю, что может возникнуть конфликт интересов, если пациента буду вести только я.

— Но почему не собрать команду…

— Нет. — Похоже, Фолетта начал терять терпение. — Майкл Гэбриэл остается моим пациентом, и я решаю, какой вид терапии лучше всего подходит ему, — я, а не совет попечителей. Скоро вам самой выпадет шанс убедиться, что Мик хитрит, — он очень умный, он хорошо соображает и тонко чувствует многие вещи. Его IQ около 160.

— Довольно необычно для шизофреника, вы не находите?

— Необычно, не невероятно. Я считаю, что он просто играет с социальным работником и реабилитационным терапевтом. И нужен кто-то с вашим уровнем подготовки, чтобы оценить его уловки.

— Так когда я смогу его увидеть?

— Прямо сейчас. Его поместили в изолированную камеру, где я смогу наблюдать за вашей первой встречей. Сегодня утром я рассказал ему о вас. И он ждет возможности с вами поговорить. Просто будьте осторожны.

На каждом из четырех верхних этажей клиники, которые персонал называл отделениями Исследовательско-лечебного центра, содержалось по сорок восемь резидентов. Каждое отделение имело северное и южное крыло, в каждом крыле располагалось по три подотдела — маленькие комнаты отдыха с диванами и телевизорами. Вокруг каждой такой комнаты располагалось по восемь одиночных палат. На всех этажах находились посты охраны и медицинского персонала. Окон на этажах не было.

Фолетта и Доминика воспользовались лифтом для персонала, чтобы попасть на седьмой этаж. Охранник-афроамериканец разговаривал с одной из сиделок на главном посту медперсонала. Одиночная палата, в которую они направлялись, находилась по левую руку от охранника.

Директор поздоровался с охранником и представил ему нового интерна. Марвису Джонсу уже минуло сорок, и в его добрых карих глазах светилась уверенность, которую мог дать лишь богатый опыт. Доминика заметила, что охранник не вооружен. Фолетта объяснил, что ношение оружия на верхних этажах клиники запрещено.