Чтение онлайн

Эти здания, хотя и задумывались в разных архитектурных стилях, должны были организовать ансамбль — самое пышное в Европе общественное пространство. Хельденплатц (Площадь Героев), Бурггартен (Городской сад) и Фольксгартен (Народный сад) должны были украшать статуи, прославлявшие триумф музыки, поэзии и драмы.

Чтобы воплотить в камне этот грандиозный замысел, потребовался колоссальный труд. Двадцать лет в Вене стояла пыль. Вену, как заметил Карл Краус, «сровняв с землей, превратили в великий город».

Всем подданным императора, от одного конца империи до другого, — венграм, хорватам, полякам, чехам, евреям из Галиции и Триеста, всем двенадцати народностям, говорившим на шести официальных языках, исповедовавших пять религий, — всем им адресовалось торжество «королевско-кайзеровской» (Kaiserlich-k"oniglich)цивилизации.

И это срабатывает: я делаю любопытное открытие, что на Ринге чрезвычайно трудно остановиться, потому что он бесконечно обещает, что тебе вот-вот откроется лучшая панорама, и ты увидишь его весь, целиком, — и бесконечно откладывает исполнение этого обещания. На этой новой улице нельзя выделить какое-то одно доминирующее здание. Здесь нет привычного крещендо — устремленности к дворцу или кафедральному собору, зато есть это постоянное триумфальное передвижение от одного величественного проявления цивилизованной жизни к другому. Мне продолжает казаться: вот-вот сквозь голые зимние деревья наконец-то откроется единый всеохватный вид, единый заключенный в раму миг, который я увижу сквозь свои сломанные очки. Ветер подталкивает меня в спину.

Я удаляюсь от университета, построенного в стиле неоренессанса: ступени, ведущие к большому портику, по обеим сторонам от которого тянутся арочные окна, бюсты ученых в каждой нише, классические часовые на крыше, позолоченные скрижали: анатомы, поэты, философы.

Я прохожу мимо псевдоготического здания Ратуши, приближаясь к громаде Оперы, иду мимо музеев и здания Рейхсрата, парламента, построенного модным архитектором Хансеном. Датчанин Теофил Эдвард Хансен изучал археологию в Афинах и построил Афинскую академию наук. Здесь, на Ринге, он построил на Рингштрассе дворец для эрцгерцога Вильгельма, затем — Мюзикферейн (Филармонию), Академию художеств, а затем — здание Венской биржи. И дворец Эфрусси. К 80-м годам на него посыпалось столько заказов, что другие архитекторы заподозрили заговор между Хансеном и «его вассалами… евреями».

Никакого заговора не существовало. Просто Хансен умел выполнять пожелания заказчиков. Его Рейхсрат — это множество греческих деталей. «Рождение демократии», — говорит портик. «Защитница города», — говорит статуя Афины. Повсюду, на чем ни остановишь взгляд, найдется нечто такое, что льстило венцам. Я вдруг замечаю колесницы на крыше.

И не только: подняв голову, я вижу повсюду фигуры, выделяющиеся на фоне неба.

Дальше, дальше. Я вижу музыкальный ряд зданий, разреженных парками, перемежающихся статуями. Здесь улавливается ритм, который служит определенной цели. С 1 мая 1865 года, даты официального открытия, сопровождавшегося торжественным выездом императора и императрицы, Ринг служил местом для шествий и всякого рода публичных событий. Жизнь Габсбургов подчинялась строгому церемониалу испанского двора, и находилось бесчисленное множество поводов для процессий. По Рингу ежедневно маршировала городская стража, по большим праздникам — венгерская гвардия. Парадами отмечались дни рождения императора, юбилеи его царствования, прибытие кронпринца, похороны. Полки носили различную униформу: целый ворох перевязей, лент, меха, плюмажей и эполет. Находиться на венской Рингштрассе значило находиться в пределах слышимости военных оркестров и множества ног, чеканивших шаг. Габсбурги располагали «армией с лучшим в мире обмундированием», и сцена для выступлений у нее имелась соответствующая.

Я замечаю, что иду слишком быстро, как будто у меня есть не столько отправная точка, сколько пункт назначения. Я вспоминаю, что эта улица была создана для почти ритуальной прогулки светских людей по Кертнеррингу, во время которой принято было встречаться, флиртовать, сплетничать и просто показывать себя. В иллюстрированных скандальных газетках, которыми изобиловала Вена в ту пору, когда поженились Виктор и Эмми, появлялись зарисовки, изображавшие усачей с тросточками или «дам полусвета». Там был «постоянный затор, — писал Феликс Зальтен, — создаваемый рыцарями моды, аристократами с моноклями, бойцами полка выглаженных брюк».

Это было место, куда наряжались. Более того — именно там можно было увидеть лучшие, самые модные наряды в Вене. В 1879 году, за двадцать лет до женитьбы Виктора на Эмми и до прибытия в Вену Шарлевых нэцке, Ханс Макарт (очень популярный тогда художник, писавший огромные исторически-фантастические полотна) организовал «Фестцуг» — шествие ремесленников в честь двадцатипятилетия императорской свадьбы. Венские ремесленники разделились на сорок три гильдии, и у каждой имелась собственная карнавальная платформа, украшенная на аллегорический манер. Вокруг платформ толпились музыканты, герольды, пикинеры и знаменосцы. Все были выряжены в костюмы эпохи Возрождения, а возглавлял торжественное шествие сам Макарт на белом скакуне, в широкополой шляпе. И мне кажется, что вот такая мешанина — немножко Ренессанса, немножко Рубенса, чуть-чуть фальшивого классицизма, — идеально подходит для Рингштрассе.

Все это пропитано застенчивым величием, но в то же время немного отдает Сесилем Б. де Миллем [43] . Меня таким не проймешь. А вот молодой студент, изучавший живопись и архитектуру, Адольф Гитлер, всем своим нутром живо откликался на блеск Рингштрассе: «С утра до поздней ночи я бегал от одной достопримечательности к другой, но главным предметом моего интереса оставались здания. Я часами простаивал перед Оперой, часами любовался Парламентом; вся Рингштрассе казалась мне волшебной картиной из ‘Тысячи и одной ночи’». Гитлер зарисовывал все пышные здания на Ринге — Бургтеатр, Парламент Хансена, два больших здания напротив дворца Эфрусси — университет и церковь Вотивкирхе. Гитлеру очень нравилось, что это пространство отлично подходит для всяких зрелищных действ. Он видел все эти украшения совсем по-иному: для него они выражали «вечные ценности».

За все это очарование приходилось платить: участки под застройку распродавались быстро растущему сословию финансистов и промышленников. Многие из них были проданы для сооружения дворцов на Рингштрассе — зданий такого типа, где за внушительным фасадом прятался целый ряд отдельных апартаментов. Можно было жить по модному адресу, в здании, именуемом «дворец», с огромной парадной дверью, с балконами и окнами, выходящими на Рингштрассе, с мраморным вестибюлем, с гостиной под расписным потолком — и при этом занимать один этаж. На этом этаже, называвшемся Nobelstock [44] , все основные помещения для приема гостей сосредоточивались вокруг большого бального зала. Бельэтаж легко узнать: вокруг его окон больше всего гирлянд и фестонов.

А поскольку многими обитателями новых «дворцов» стали семьи, разбогатевшие сравнительно недавно, это значило, что на Рингштрассе поселилось немало евреев. Удаляясь от дворца Эфрусси, я прохожу мимо дворцов Либенов, Тедеско, Эпштейнов, Шей фон Коромла, Кенигсвартеров, Вертхаймов, Гутманов. Эти бравурные здания служат своего рода перекличкой для породнившихся между собой еврейских семей, архитектурным парадом самоуверенного богатства, где крепко сплелись еврейство и любовь к пышному декору.

Я иду дальше, подгоняемый ветром, и думаю о своих «скитаниях» по рю де Монсо, вспоминаю Саккара, алчного персонажа Золя, с его вульгарно-пышным домом, выделявшимся среди прочих зданий на улице. Здесь, в Вене, ведутся несколько иные споры о евреях с «Ционштрассе», живущих за роскошными фасадами. Здесь толкуют о том, что евреи слишком уж ассимилировались, настолько ловко замаскировались под соседей-гоев, что обманули самих венцев и растворились в общем антураже Ринга.

В романе Роберта Музиля «Человек без свойств» старый граф Лейнсдорф размышляет об этом умышленном растворении. По его мнению, евреи внесли путаницу в светскую жизнь Вены тем, что не сохранили опознаваемых атрибутов своего происхождения: