Чтение онлайн

Нельзя сказать, что Вольницкий был полным дураком, но он не был и гигантом мысли. Понимал, что человек мог выражаться иносказательно. Может, и на сей раз байку о близнецах, рожденных обезьяной, следует понимать в переносном смысле?

Не до того ему, чтобы пытаться разобраться в сложных метафорах, и он попросил подчиненного:

— А ты не мог бы попроще и с самого начала? Какая обезьяна?

Опер, естественно, ухватился за обезьяну:

— Обыкновенная обезьяна. Средняя, не горилла какая-нибудь. В зоопарке. И у этих обезьян близнецы рождаются чрезвычайно редко, так они сидели при них несколько дней непрерывно, и дома практически не были.

— Кто сидел, говори же толком!

— Да супруги-зоологи с улицы Пахоцкой, они в зоопарке работают. Вернее, один из них зоолог, а второй ветеринар.

— И что?

— И зоолог-жена видела ту машину.

Преисполненный нехорошими предчувствиями, комиссар взял себя в руки, уселся за стол и потребовал продолжения:

— Какую машину? Да ты что, совсем разучился говорить по-людски? Говори нормально, а не кусками какими-то.

— Машину на Пахоцкой. Ладно, буду по порядку, но тогда по бумажке.

Он тоже сел на стул и придвинулся к столу. Вытащил из кармана мятый и грязный обрывок бумаги и принялся докладывать уже более связно:

— Сначала в зоопарке при обезьяне сидел муж-ветеринар, а жена-зоолог ждала его дома и очень беспокоилась. Еще собачка у них, с собачкой надо было гулять. А она ленивая, собачка-то, размером с теленка. Так жена только на пару минут с ней выходила и все в окно выглядывала, не приехал ли муж и как там обезьяна. Это было в воскресенье, уже ближе к вечеру. Видит — едет машина, серый «Фольксваген-пассат». Она даже кастрюлю на газ поставила. Это она так просто сказала, никакого газа у них нет, плита электрическая, да по привычке… И опять бросилась к окну. А живут они в конце улицы, и она видела, как машина развернулась и остановилась на противоположной стороне улицы. Было это в восемнадцать сорок, она все время смотрела на часы. Ждет, чтобы муж вышел. А никто из машины не выходил.

Толстый опер задохнулся от спешки и замолчал, а недобрые предчувствия следователя усугубились.

— Что ж, она до сих пор так стоит и никто не выходит? — спросил он со злостью.

— Сейчас, ох, — просопел опер. — Нет, до восемнадцати пятидесяти пяти стояла. Жена сначала подумала, что муж говорит по сотовому, потом встревожилась: не случилось ли с ним что-нибудь, и уже собралась бежать к машине, но тут зазвонил телефон, а в телефоне муж — значит, он в зоопарке. И новости о родах обезьяны сообщает — роды тяжелые, неправильные. И она собралась, чтобы тоже туда ехать. Вызвала такси, потому как машину взял муж, а теленок под ноги лезет, мешается. А тот, в «пассате» все сидел, не выходил, она из любопытства в окно посмотрела. Таксисту дала только название улочки, чтобы он в темноте по тесному переулку не путался, и машину решила встретить у въезда в их улицу. Из дома она выбежала в девятнадцать ноль восемь. Бросила взгляд на «пассат», он стоял как раз напротив ее калитки, за рулем сидел мужчина. Разглядывать его она не стала, сидел он к ней в профиль, но лицо все же запомнилось. Очень пожилой, седой, на голове короткая щетина волос, брови напряженно сведены, темнее волос, бритый, без усов и бороды. Он напряженно всматривался в глубину улицы. И кажется, у него был довольно большой нос, он как-то оставался в памяти, но обычный, без горбинки, не красный, нос как нос. И рот в движении, словно жевал что-то. Она мне даже продемонстрировала, как он это делал. Вот так.

И опер в свою очередь продемонстрировал начальству то, что показала ему женщина. Комиссар с интересом наблюдал за ним. Такое впечатление, что он не просто жевал губами, а вроде как что-то бормотал. Насупленные брови, напряженная поза и это непроизвольное движение губами свидетельствовали о том, что человек в машине был раздражен или злился. Комиссар так и спросил:

— Он злился?

— По ее мнению, похоже на то. Или нервничал. Или торопился и долго ждал. Ну вот когда ждешь человека, а он все не идет.

— А почему она только сейчас об этом сказала?

— Потому что до сих пор ее почти никогда не было дома. Они с мужем сменялись на дежурстве при обезьяне. Когда совершался общий опрос района, наши люди попали на мужа, а он понятия не имел ни о машине, ни о человеке в ней. Номера машины она не заметила, но на зеркальце заднего обзора висела маленькая обезьянка, конечно, это она запомнила. Вот и все.

Выдохнув с облегчением, опер оглянулся в поисках глотка воды и отпил немного минералки из бутылки Вольницкого. Тот даже не заметил этого. Все силы ушли на обдумывание непредусмотренной кампании по розыску серого «пассата» с обезьянкой на зеркале заднего обзора. Причем эту акцию надо проводить как можно незаметнее, тайно, без шума. Конечно, обезьянку с зеркала ничего не стоит снять и выбросить. И тогда отличительный знак, главную примету, считай, потеряли. Но заняться поисками придется. И это тогда, когда он, Вольницкий, как раз нашел убийцу и задержал!

Переписав с бумажонки опера все необходимые данные, а главное — время, замеченное столь тщательно женой-зоологом, он принялся за разработку плана поиска, как тут ему преподнесли вторую свинью. И не кто иной, как милейший полицейский фотограф.

Жутко взволнованный фотограф допил остатки Комиссаровой минералки и шлепнулся на стул.

Комиссар с тревогой смотрел на него, не ожидая ничего хорошего.

— Что-то там подозрительное, я имею в виду бабу, жертву батареи парового отопления. Мы говорили с братом покойного, тому удалось случайно подслушать секретный разговор этих Пасечников, так вот, они вместе с покойным проворачивали какую-то аферу. Речь шла о больших деньгах, и Пасечники радовались, что теперь им не надо возвращать долг.

— А ну, выкладывай все по порядку и в подробностях! — стиснув зубы, приказал комиссар.

— Да ведь он подслушивал кусками и не по порядку! — возмутился фотограф. — И они все время упоминали какого-то Мадея. Нет, пардон, не Мадея, а Майду. И вообще это был разговор хороших приятелей, им не надо было пояснять все сначала, они прекрасно знали, в чем дело, и так же прекрасно с полуслова понимали друг друга. Так что у Собеслава из подслушанного создалось лишь общее впечатление какой-то грандиозной аферы, в которой замешаны и тот самый Мадей, и Мирослав Кшевец, и Пасечники, и еще какие-то неизвестные ему, Собеславу люди. Да, и хозяйка гостиницы, в которой Пасечники остановились. И все они боялись Кшевца, они еще не знали, что тот загнулся.

— Теперь уж наверняка знают.

— И не скрывают своей радости по этому поводу. Так я понял из того, что мне пересказал Собеслав.

Вольницкий помолчал, сидя все еще со стиснутыми зубами. Не мог он вот так с ходу отказаться от Хенрика, такой прекрасный кандидат в убийцы! Все естество комиссара бунтовалось против новых данных, из-за которых рушилась его концепция. Самый бездарный адвокат защитит парня, слишком уж много в этом деле неясностей и сомнений, пробелы в следствии, столько невыясненных обстоятельств…

— Ни один прокурор не подпишет мне санкцию, — угрюмо пробормотал следователь. — Даже наш, которому всё до фени.

Фотограф с готовностью подсказал:

— Допросить Пасечников! Пока они перепуганы. Собеслав говорит — здорово дрейфят.

— В первую очередь я, пожалуй, допрошу самого Собеслава.

— Тоже можно. Только не говори, что я тебе тут о чем-то донес. Ну, что ты о новой афере от меня узнал. Поставишь меня в неловкое положение.

— Неужели я сам этого не понимаю?

Они еще не закончили разговора, как зазвонил телефон. Очередной опер сообщил информацию: оказывается, этот наш покойник замешан в премерзкую аферу, которая, собственно, только начинает разворачиваться, но приобретает грандиозные размеры. Уже ею заинтересовался отдел экономических преступлений. Под угрозой находятся многие сады и огороды в разных частях Польши. Дело приобретает масштаб государственного бедствия. Это вам не какие-то отдельно взятые хухры-мухры, количество переросло в качество. А главным заводилой является некто со странной фамилией Шрапнель, и он, конечно, не признается. Да, он занимался уничтожением растительного брака, но не его распространением, и он лично весь брак уничтожал и сжигал, но часть, которую за немалые деньги брался уничтожить покойный Кшевец, продавалась подонком, и это всплыло наружу только сейчас. Опер добавил, что с упомянутым Шрапнелем познакомился лично, и столь мерзкой твари ему еще не приходилось встречать.