Зазнобы августейшего маньяка. Мемуары Фанни Лир
Шрифт:
Проводивший своё собственное расследование адмирал Казаков имел иное мнение. В соответствии с ним иерея Алексея Свиридова, венчавшего Романова и Хмельницкую, лишили прихода. Новобрачную схватили и выслали в Тифлис на жительство без права возвращения в Ташкент. А к его императорскому высочеству адмирал приставил нового главного охранника — твердолобого служаку Гестова. Тот сразу разогнал прислугу в доме Николая Константиновича и покидать ему Ташкент запретил. Даже на улицу разрешил выходить только под конвоем двух солдат.
«Чувствую себя зверем в клетке, на которого тычут пальцем, смеясь», — писал в дневнике Николай Константинович. Ситуацию с Валерией Хмельницкой брату Константину объяснял так:
«Жениться на Валечке я могу и должен, потому что брак мой с Наденькой синод признал незаконным и потому что Валечка уж и так мне жена. Однако ж, и не могу я на Валечке жениться, и не должен из уважения к Наденьке. Потому, стало быть, с Валечкой я только обручился. С меня и того довольно, чтобы считать её женою своею. Прошу тебя, братец Костя, порадей Валечке для меня. У неё слабая грудь, неровен час чахотка. Боюсь, в Тифлисе жить ей теперь не здорово. К тому же, ожидает она от меня дитя».
Увы, интеллигентный великий князь Константин Константинович был бессилен. Всё решал Николай II. Так было заведено у Романовых: старшим дома считался император. Независимо от возраста и позиции на генеалогическом древе.
У Надежды Александровны лопнуло терпение. Она подалась за сыновьями в столицу. Тогда великий князь перевёз в дом Дарью Елисеевну. Но с Валерией в Тифлисе переписывался регулярно через курьеров: капитана Лебедева и лакея Афанасьева.
Одним прекрасным вечером Валерия, переодетая грузинкой, покинула столицу Грузии в восточном направлении. В Баку её встретил Лебедев. Они сели на пароход и поплыли через Каспийское море. В пути капитан, возбуждённый винными парами и качкой, попытался изнасиловать Валерию. Благодаря её мужеству попытка сорвалась.
В Красноводске Лебедев усадил гимназистку на поезд, отправлявшийся в Ташкент. Но почему-то он прибыл в Самарканд, который в маршруте прописан не был. К вагонам бросились жандармы. По паспорту Валерия значилась Елизаветой Моисеевой Хмельницкой, 45 лет…
В полицейском участке путешественницу осмотрели врачи. Ни чахотки, ни беременности у неё не оказалось.
После этого Валерию вернули в Тифлис. Там долго требовали вернуть «полиции запись о браке с великим князем, ежели таковая имелась, и дарственную от него на деньги, переходившие в распоряжение девицы Хмельницкой по достижении оной совершеннолетия.
Добившись своего, власти посадили всё семейство Хмельницких на пароход и услали в неизвестном направлении.
С тех пор великий князь Николай ничего уже более о Валерии не слышал. Не раз осведомлялся он о её местонахаждении в полиции, но никаких сведений получить не смог. Разговаривать с ним на сей предмет отказывались категорически».
Так рассказывает Михаил Греческий о финале последнего романа его императорского высочества Николая Константиновича.
Потом было резкое столкновение с Гестовым. Великий князь обещал пустить себе пулю в лоб, если тот не покинет Ташкент. Генерал с большим трудом отговорил подопечного от самоубийства. Потом посадил под домашний арест. Когда Ники угомонился, отправил его в Крым.
Осень государя всея пустыни
Там, в Балаклаве, великий князь почти год жил в доме жандармского начальника Швингмана. У него развилась сильнейшая апатия. Немного расшевелить Ники удалось Надежде Александровне, приехавшей к попавшему в очередную передрягу супругу. Она предложила открыть бесплатную столовую для беспризорных сирот. Глядя на голодных детишек, с жадностью поедающих его обеды, великий князь ощущал, что он ещё кому-то нужен.
Летом 1903 года Николай Константинович неожиданно встретился с обожаемой сестрой королевой Греции Ольгой. Она выхлопотала у Николая II разрешение для брата вернуться в Ташкент. Здесь, окружённый любовью местных жителей, он снова воспрял душой.
В этот период великий князь жил русским барином — с бесшабашным размахом. Он купался в роскоши, закатывал пиры для гостей, пил, зло шутил в адрес отвергнувших его Романовых. А вот выезжать в город мог только в сопровождении жандарма. Да и личные деньги без разрешения властей тратить нельзя было.
С годами Николай Константинович стал больше чудить. Чем доставлял материал для анекдотов и легенд. Так, задумал он подарить икону Божьей Матери церкви в Кауфмановке. Той самой деревне, где, якобы, происходило его венчание с Валерией Хмельницкой. Икону писал местный богомаз под руководством великого князя.
«В день внесения иконы в кауфмановский храм собралась в Кауфмановке гибель народу со всей округи и из самого Ташкента, — рассказывает далее Михаил Греческий. — Приехали ташкентские власти вместе с самим генерал-губернатором.
Попы из соседних деревень служили торжественный молебен.
Когда сняли покров со святого образа, вся церковь замерла. Послышались восхищённые крики. Писана икона была на современный манер — ярко, выразительно. Почти реалистически. Киот также был чудом искусства ювелирного и покрыт точайшим филигранным кружевом, самоветами, драгоценными камнями. Даже церковники, видавшие немало знаменитых образов, и те, как простодушные дети, восторженно разинули рты.
Спору нет — прекрасней иконы не имелось в Туркестане ни в одном православном храме!
И только обер-полицеймейстер вдруг гневно сдвинул брови и покраснел от ярости:
— Да это ж… — начал он. — Да как же это? Ведь это ж террористка Перовская!»
В последние годы Николай Константинович стал чаще болеть и тосковать. Надежды на перемены к лучшему таяли. Всё останется по прежнему. Император и семья его не простят и не реабилитируют, а он будет буянить, чудить, пить. И никогда не исправится, ибо таким его природа создала.
На девятом десятке в окружении большой семьи в 1911 году скончалась Александра Иосифовна. За 37 лет она так и ни разу не повидалась с первенцем, когда-то любимым Ники. Хотя сын много раз в письмах умолял её о встрече.
А вот брат Константин Константинович, поэт, эстет и мечтатель, в Ташкент после смерти матери приехал. Оставшись маменькиным сынком до седых волос, он яркой индивидуальности не имел. Потому и показался Николаю Константиновичу пресноватым.
Так и катилось у великого князя всё под уклон. Разочарование в людях вело к отдалению от них. А одиночество казалось то благом, то бедой.
Мёртвые сраму не имут
Вдруг грянул февраль 1917 года. Россия встала на дыбы. Ташкент бурлил от восторга. Николай Константинович ликовал со всеми.
Великий князь некогда знал Сашу Керенского, ученика одной из ташкентских гимназий. Теперь он был лидером революции. Николай Константинович направил Керенскому приветственную телеграмму. Её напечатали во всех российских газетах. Она стала сенсацией: великий князь Романов радуется свержению династии Романовых!
Бывшее его императорское величество в красных революционных штанах и рубашке стал завсегдатаем митингов. 10 марта на главной площади Ташкента он поднялся на трибуну и произнёс речь. Николай Константинович заявил, что революция — его давняя мечта. Он несказанно рад, что дожил до свержения монархии.