Чтение онлайн

Фели повторила первые несколько тактов – нежно, почти мечтательно, в минорном ключе, потом сложила ноты и убрала их.

– Насчет дежурства, – заговорила я.

Но не успела я сказать больше ни слова, как Фели снова переместилась к зеркалу.

– Договорились, – сказала она, придвигаясь, чтобы получше разглядеть свою сварливую рожу.

Невероятно, но факт.

С одиннадцати часов тридцати шести минут вечера до четырех часов двадцати четырех минут утра – четыре часа и сорок восемь минут, если быть точной, Харриет будет в моем полном распоряжении.

Сквозь распахнутую дверь и дальше по вестибюлю текла бесконечная череда людей, бездумно пересекающих черную линию, которую в прошлом веке враждующие братья Энтони и Уильям де Люс начертили от входа до чуланчика дворецкого, разделяя дом на две разные половины: линию, которую нельзя было пересекать.

Каждый пытался поймать мой взгляд; каждый хотел прикоснуться ко мне, пожать руку или плечо и сказать, как им жаль, что Харриет умерла.

Там были женщина с квадратной челюстью, ее семеро детей с такой же квадратной челюстью. Не припоминаю, чтобы я прежде их видела.

В дальней части вестибюля стоял худощавый джентльмен, чем-то напоминавший ручку метлы. Он тоже был мне незнаком.

– Дорогая Флавия, – пропыхтел Банни Спирлинг, сгребая мою руку. Он один из старейших друзей отца и в этом качестве требовал до некоторой степени особого подхода.

Я одарила его угрюмой улыбкой, но это далось мне с трудом.

Хотя это звучит ужасно, но скорбь – забавная штука. С одной стороны, ты нем, но с другой – что-то внутри отчаянно пытается проковырять путь обратно к нормальному состоянию: сделать веселое лицо, выскочить, словно черт из табакерки, и сказать: «Улыбайся, черт тебя дери, улыбайся!»

Юное сердце не может долго быть угрюмым, и я уже чувствовала, что мышцы моего лица устали скорбеть.

– Нарциссы такие красивые. – Я услышала, как говорю Банни, и увидела, как слезы катятся из его глаз, когда он думает о том, какая я храбрая.

Банни не осознавал, что носок его отполированной туфли стоит ровно на черной линии, линии, разделяющей дом – и нашу семью – на две части.

Когда задумаешься об этом, все сводится к линиям, не так ли? Черная линия в вестибюле, белая, по которой я должна идти, как сказала тетушка Фелисити: «Хотя это может быть не очевидным для других, твой долг станет для тебя таким же ясным, как белая линия, нарисованная посреди дороги. Ты должна следовать ему, Флавия».

Это одно и то же – белая линия и черная линия. Почему я раньше это не понимала?

«Даже если он ведет тебя к убийству».

Меня охватила леденящая дрожь, когда мне в голову закралась жуткая мысль.

Харриет убили?

– Правильно, что правительство организовало специальный поезд, чтобы доставить ее домой, – говорил Банни, поглаживая свой объемистый живот, словно футбольный мяч. – Чертовски правильно, она этого заслуживает.

Но я едва слышала его слова. Мой разум носился кругами, словно мотоцикл по Стене Смерти.

Харриет… незнакомец под колесами поезда… есть ли связь между этими смертями? И если да, их убийца все еще на свободе? Может ли он быть тут, в Букшоу?

– Вы должны извинить меня, мистер Спирлинг, – сказала я. – Чувствую себя…

Мне не надо было договаривать.

– Проводи девочку в ее комнату, Мод, – скомандовал Банни.

Рядом с ним, словно из воздуха, материализовалась маленькая женщина. Она все время была тут, поняла я, но она настолько крошечная, неподвижная, тихая и прозрачная, что я ее не замечала.

Мне доводилось видеть миссис Спирлинг в деревне, конечно же, и в церкви, но всегда в тени ее мужа, Банни, на фоне которого она была почти незаметна.

– Пойдем, Флавия, – сказала она голосом, слишком низким для такого хрупкого создания, и, взяв мою руку в клещи, повела меня к лестнице.

Довольно комично, что мной руководит создание ниже меня ростом.

На середине лестничного пролета она остановилась, повернулась ко мне и сказала:

– Я хочу, чтобы ты кое-что знала: я чувствую, что должна сказать тебе это. Твоя мать была удивительно сильной женщиной. Непохожей на других людей.

Мы продолжили путь наверх. На лестничном пролете она произнесла:

– Должно быть, тебе сейчас так трудно.

Когда мы миновали второй пролет, она добавила:

– Харриет всегда говорила, что вернется, – неважно, что произойдет, она вернется, и нам не стоит беспокоиться. Разумеется, надежда всегда есть, – сказала она, отпустив мою руку, – но теперь…

Наверху лестницы она взяла меня за руку.

– Мы начали думать, что она бессмертна.

Я видела, что она с величайшим трудом контролирует выражение своего лица.

– Мне тоже нравится так думать, – ответила я, внезапно и неожиданно ощущая себя мудрее, как будто вернулась из путешествия, полного открытий.

– Не думаю, что ты высыпалась на прошлой неделе, не так ли? – спросила она.

Я с глупым видом покачала головой.

– Думаю, что нет. Тебе надо лечь в кровать. Заходи.

Мы подошли к моей спальне.

– Я велю Банни, чтобы он сказал твоему отцу, что тебя не следует беспокоить. Я бы попросила Доггера принести тебе горячего молока, оно поможет тебе уснуть, но он так занят с кучей гостей… Я сама тебе принесу.

– Не стоит, мисс Спирлинг. Я так устала, я…

Я вытянула руку, пытаясь сконцентрироваться.

– Несколько часов сна творят чудеса, – сказала я ей, открывая дверь лишь настолько, чтобы проскользнуть в дверь и оглянуться на нее. – Благодарю вас, мисс Спирлинг, – добавила я со слабой улыбкой. – Вы спасли мне жизнь.

Я закрыла дверь.

И сосчитала до тридцати пяти.

Я упала на колени и приложилась глазом к замочной скважине.

Она ушла.

Я достала из ящика стола лист бумаги и написала карандашом: «Нездорова. Пожалуйста, не беспокойте меня. Спасибо, Флавия».

Я попыталась изобразить своим почерком, что у меня нет сил оторвать карандаш от бумаги.

Убедившись, что горизонт чист, я вышла в коридор и приклеила записку на дверь жвачкой, похищенной из бельевого ящика Фели.

Я заперла дверь и убрала ключ в карман.

Через несколько секунд я уже заперлась в лаборатории, собираясь начать приготовления к самому важному химическому эксперименту моей жизни.

Почти двадцать лет после смерти Тарквина де Люса его дневники оставались нетронутыми: ряды сдержанных солдат, затянутых в черное. Больше всего на свете я любила перелистывать их страницы, выбирая томик наугад, смакуя каждое чудесное химическое озарение, словно сладкое пирожное.