Чтение онлайн

И это все - я. И все это будет сейчас сожжено. Когда я жил, все они тоже были еще живы. Когда я двигался, ненавидел, существовал - они существовали. Только я их помню. Я все, что осталось от них, но исчезнет сегодня. Сегодня мы сгорим все вместе: и По, и Бирс, и отец Гамлета. Нас уложат в огромный штабель и подожгут, как фейерверк в день Гая Фокса - с веселой пиротехникой, факелами, криками и прочим.

А какой мы поднимем крик! Мир будет свободен от нас, но уходя, мы еще скажем: на что похож мир, лишенный страха? Где таинственные фантазии загадочных времен? Куда исчезли угроза, страх, неуверенность? Все это пропало и никогда не вернется, сглаженное, разбитое и сожженное людьми из ракет и крематориев, уничтоженное и замазанное, замененное дверями, которые открываются и закрываются, огнями, которые зажигаются и гаснут, не вызывая страха. Если бы они хоть помнили, как жили когда-то, чем был для них праздник Всех Святых, кем был По и как мы гордились нашими темными фантазиями. Ну, дорогие друзья, тогда еще один глоток амонтильядо перед сожжением! Это все существует, но в последнем мозгу на земле. Сегодня умрет целый мир. Еще один глоток, умоляю!"

– Приехали, - сказал Макклайр.

Крематорий был ярко освещен. Играла тихая музыка. Макклайр вышел из жука, подошел к двери и открыл ее. Лэнтри просто лежал. Беспощадно логичные слова выпили из него жизнь. Сейчас он был только восковой куклой с тусклой искрой в глазах. Ах, этот мир будущего, ах, эти люди и способ их мышления - как логично они доказали, что он не должен жить. Они не хотели в него поверить, и это неверие заморозило его. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, мог только бормотать что-то бессмысленное.

Макклайр и его помощники помогли ему выйти из машины, уложили его в золотой ящик и на столе с колесиками, ввезли в лучащийся теплом крематорий.

– Я Эдгар Аллан По, Амброз Бирс, праздник Всех Святых, гроб, саван, Обезьянья Лапка, упырь, вампир...

– Да, да, - тихо сказал над ним Макклайр.
– Я знаю.

Стол двигался вперед. Стены вокруг раскачивались. Музыка играла: "Ты мертв. Ты мертв по всем законам логики".

– Никогда уже я не буду Эшером, Мальстремом, не буду Рукописью, найденной в Бутылке, Колодцем и Маятником, Сердцем-Обличителем, Вороном, никогда, никогда.

– Никогда, - сказал Макклайр.
– Я знаю.

– Я в подземельях!
– крикнул Лэнтри.

– Да, в подземельях, - сказал один из мужчин.

– Меня прикуют цепью к стене, а здесь нет бутылки амонтильядо, - слабым голосом сказал Лэнтри; он лежал с закрытыми глазами.

– Я знаю, - ответили ему.

Что-то сдвинулось. Открылись огнеупорные двери.

– А теперь кто-то закрывает камеру. Меня замуровывают!

– Да.

Шорох. Золотой саркофаг скользнул в огненный шлюз.

– Меня замуровывают!!! Ну и штука! Мы гибнем!
– дикий крик и взрыв смеха.

Открылись внутренние двери, и золотой саркофаг рухнул в огонь.

– Ради всего святого, Монтрезор! Ради всего святого!

Time in Thy Flight (переводчик Д. Смушкович)

1953

Ветер проносил годы мимо их разгоряченных лиц.

Машина времени остановилась.

– Год тысяча девятьсот двадцать восьмой, - объявила Дженет, и мальчишки отвели глаза.

Мистер Филдс прокашлялся.

– Не забудьте - вы прибыли для изучения обычаев древних. Будьте внимательны, вдумчивы, наблюдательны.

– Так точно, - отозвались двое мальчиков и девочка в отглаженных защитных мундирчиках. Одинаковые стрижки, сандалии, часы, глаза, волосы, зубы и цвет кожи - как у близнецов, которыми они не были.

– Тшш!
– прошептал мистер Филдс.

Они глядели на маленький иллинойский городок давней весной. Над улицами висел холодный предрассветный туман.

Последние лучи мраморно-сливочной луны осветили бегущего по улице мальчугана. Вдалеке отбили пять ударов часы. Оставляя на лужайке следы теннисных туфель, мальчуган пробежал мимо невидимой Машины времени и окликнул кого-то в темном окне.

Окно отворилось. Оттуда выпрыгнул другой мальчишка, и оба умчались в утреннюю прохладу, дожевывая бананы.

– Следуйте за ними, - прошептал мистер Филдс.
– Изучайте их обычаи. Быстро!

Дженет, Уильям и Роберт поспешили, уже видимые, по холодным мостовым, через дремлющий город, через парк, а вокруг них вспыхивали огни, хлопали двери, и другие дети, поодиночке и парами, мчались сломя голову к подножию холма, к блестящим синим рельсам.

– Вот он!

Крик донесся перед самым рассветом. Вдали вспыхнул огонек, отражаясь в рельсах, и тут же вырос, грянув громом.

– Что это?
– взвизгнула Дженет.

– Поезд, глупая, ты же видела фотографии!
– крикнул в ответ Роберт.

Дети будущего смотрели, как спускаются огромные серые слоны, поливая мостовые дымящимися струями, вопросительными знаками поднимая хоботы в зябкое утреннее небо. С платформ грузно скатывались ало-золотые фургоны. В темноте клеток рычали и нетерпеливо прохаживались львы.

– Да... да это же... цирк!
– вздрогнула Дженет.

– Ты так думаешь? А что с ними стало?

– То же, что и с Рождеством. Просто вымерли давным-давно.
– Дженет огляделась.
– Кошмар какой.

Мальчики ошеломленно озирались.

– Верно.

С первыми лучами зари закричали грузчики. Из окон спальных вагонов выглядывали опухшие лица. Копыта лошадей горным обвалом гремели по мостовой.

За спинами детей внезапно вырос мистер Филдс.

– Отвратительное варварство - держать зверей в клетках. Если бы я знал об этом, никогда не позволил бы вам смотреть. Гнусный обряд.

– О да.
– Но во взгляде Дженет сквозило недоумение.
– И все же, знаете, это как клубок червей. Я бы хотела изучить его.

– Не знаю, - отозвался Роберт: пальцы дрожат, глаза бегают.
– Это безумие какое-то. Возможно, мы могли бы написать реферат на эту тему, если мистер Филдс позволит...

Мистер Филдс кивнул:

– Я рад, что вы проникаете в суть вещей, ищете мотивы, изучаете этот ужас. Ладно. Посмотрим на цирк после полудня.

– Наверное, меня стошнит, - прошептала Дженет.

Машина времени загудела.

– Так это и есть цирк, - серьезно удивилась Дженет.

Смолкли фанфары. Последним, что увидели дети, были антраша леденцово-розовых акробатов и ужимки обсыпанных мукой клоунов.

– Надо признать, психовидение куда лучше, - медленно проговорил Роберт.

– Эта звериная вонь, это возбуждение...
– Дженет моргнула.
– Это ведь вредно для детей, не так ли? И с детьми рядом сидели взрослые, которых называли "папы" и "мамы". Как это все странно.