Чтение онлайн

Перегрин чертил много, как одержимый — пером на бумаге, углем и мелом на стенах, прутиком на снегу, щепкой по грязи. Линии были гибкие, тонкие и неправдоподобно ровные. Перегрин оценивающе рассматривал рисунок и либо качал головой и стирал, либо говорил «угу», и озарялся улыбкой. Один чертеж из тех, что на бумаге, был похож на диковинный цветок. Оказалась это всего лишь лестница в подземелье главной башни. Я листок у Перегрина отобрал и положил к себе в сундук. Не знаю, зачем.

Все в округе считали Перегрина колдуном. Не знаю, чем ему удалось пронять весь тот сброд, который я согнал на строительство, но они действительно верили, что создают нечто небывалое, волшебное и несказанно прекрасное. Иногда работа и впрямь напоминала магический ритуал, в котором каждое движение и слово было исполнено таинственного смысла, поэтому лишних движений и слов не было, дело шло без заминок и суеты. В такие дни Перегрин носился между тяжеловесными строителями, стремительный и легкий, как пламя, и, казалось, ухитрялся быть в нескольких местах сразу.

После того, как строители, закончив дневные труды, удалялись в деревянные сараи, возведенные специально для них неподалеку, Перегрин еще долго лазал по стройке и что-то там измерял и проверял. Фиделин говорил, что мастер иногда принимается беседовать не то с самим собой, не то со стенами, не то с кирпичами, и выражается при этом весьма романтически. К ужину он возвращался в башню, усталый и молчаливый, равнодушно съедал все, что подкладывал ему на тарелку Фиделин, и, бывало, засыпал тут же, за столом. В таких случаях Фиделин все порывался унести его на руках, как носил когда-то меня. «Да вы что…» — сонно бормотал Перегрин и, пошатываясь, уходил сам.

Была у него одна особенность, о которой, похоже, знал я один, и от которой мне становились не по себе. Случалось это раза три или четыре — Перегрин о чем-то задумывался, а может быть, просто давал волю своему лицу, и оно неуловимо и странно изменялось. Начинало казаться, что он намного меня старше и знает что-то такое, чего мне и в голову никогда не приходило. Стоило окликнуть его в такой момент, и к нему возвращалась всегдашняя его улыбка и мягкое выражение глаз, а я еще долго потом приглядывался…

Фиделин относился к нему крайне трепетно. Называл его «сынок», был всерьез озабочен его худобой и бледностью, кормил какими-то жуткими на вид сладостями собственного приготовления и служил ему ревностнее, чем мне, за что не раз получал по горбу.

Был у Перегрина еще один большой приятель — деревенский умелец, который в детстве сиганул с крыши на самодельных крыльях, покалечился и теперь сидел безвылазно дома, вырезая из дерева игрушки, украшения и все, что в хозяйство годится. Финтифлюшки в нишах Западной Башни были его рук делом. Вчера Перегрин приволок очередное его творение — деревянный шар, пористый и ноздреватый, выточенный из цельного куска. Внутри виднелись извилистые ходы, гроты и пещеры. Выглядело это на редкость омерзительно. Сияющий Перегрин сказал, что это именно то, что нужно, везет ему здесь на талантливых людей. Обычно все непонятные детали мастер делает сам, но такое, конечно, под силу только великим. Я ответил, что раз он строит замок, то по всем законам природы великими вокруг должно просто кишеть. Возьмем, к примеру, меня… Из приятной полудремы меня вывели пронзительные крики и ругань под окном — полуденный перерыв закончился.

— Ой, опять Верзила, — сказал Фиделин с тревогой.

Я подошел к окну. Внизу, под лесами главной башни собиралась небольшая, но плотная толпа. Чавкая по грязи, рысью подбегали опоздавшие. В центре, на пятачке свободного пространства, стояли друг против друга Перегрин и чудовищных размеров рыжий мужик с лопатой. Перегрин напряженно улыбался. В руках у него что-то белело, кажется вчерашний шар. А мужик, опершись на лопату и выставив вперед багровую морду, орал:

— Не полезу! Хрен тебе! Думает, «пожалуйста» сказал, так я и полезу! А я не полезу!

Перегрин отвечал тихо и неразборчиво, только один раз явственно послышалось: «Да пойми же ты…» Бедняга как всегда хотел, чтобы его поняли. Будь здесь кто-нибудь из стражи, мужик бы этот без разговоров полез хоть в преисподнюю. Но вам, уважаемый мастер, желательнее, чтобы солдаты в деревне кирпич грузили. Так что, давайте, выпутывайтесь сами.

Зрители гоготали. Мужик вопил, что много тут над ним командиров, которых он, Верзила, соплей перешибить может, и давно пора бы всем этим недоноскам пойти куда подальше, и дать Верзиле свободу трудиться, как он хочет, и уж без них-то, командиров, Верзила горы свернет. Перегрин что-то негромко ответил, и зрители повалились друг на друга от хохота. Свободолюбивый труженик нечленораздельно взревел и взял лопату наперевес. Перегрин отступил на шаг, другой, но дальше было некуда — веселившийся народ и не думал выпускать его из круга. Перегрин беспомощно оглянулся. Я схватил меч и кинулся во двор. Врезавшись в толпу с разбега, я очутился за спиной мужика очень вовремя: он уже размахнулся.

— Не надо! — крикнул Перегрин, и, подстегнутый этим криком, я с ходу всадил меч Верзиле под лопатку. Он подавился очередным своим ругательством и застыл. Рванув меч на себя, я свободной рукой пихнул его в спину. Он грохнулся к ногам Перегрина, как медная статуя, даже земля загудела, и больше не двигался. Я обвел взглядом притихшую толпу, всех этих низколобых и коренастых ублюдков и сказал негромко и буднично:

— Так будет с каждым, кто посмеет хоть раз возразить мастеру. А теперь работать. Представление окончено.

И они разошлись. Охотно и торопливо. Никто не задержался возле мертвого тела, никто даже не взглянул, словно это была давно знакомая часть пейзажа. Перегрин не двигался, глядя на поверженного Верзилу с ужасом. Мне захотелось сказать что-нибудь ободряющее, вроде «не беда, малыш, все хорошо, что хорошо кончается». Но он вдруг поднял на меня огромные потемневшие глаза, и все, что я хотел сказать, застряло у меня в горле.

— Что вы наделали? — произнес он. — Что вы наделали?

— Я тебе помог, — не совсем уверенно ответил я.

— Кто вас просил? — горестно сказал он. — Я ведь крикнул вам, что не надо… Вы сами не понимаете, что вы наделали.

— По-моему, — сказал я, сдерживаясь, — я только что спас тебе жизнь. Но если ты недоволен, обещаю, что этого больше не повторится.

С этими словами я пошел к себе, держа на отлете окровавленный меч. Не задумываясь, походя осквернить благородное оружие и вместо благодарности за спасение жизни услышать такое. Поздравляю, князь.

Приказав Фиделину принести вина, я долго с отвращением вытирал клинок, потом подошел к окну с кубком в руке. Верзила в одиночестве лежал посреди двора. Народ суетился на лесах. Перегрина не было видно.

— Уберите падаль! — яростно заорал я.

Впору было напиться, что я и сделал. Пропади пропадом все перегрины на свете. Верзила заслуживал самое большее веревки. Висеть бы ему на какой-нибудь балке другим в назидание. Так нет, полез князь позориться. С фамильным клинком на мужика с лопатой.

— Ваше здоровье. — сказал я и чокнулся с кувшином.

Когда сгустились сумерки и вино подходило к концу, я был умиротворен, смягчен и благодушен. Вылив остатки в кубок, я услышал вдруг быстрые шаги на лестнице.

Дверь распахнулась и в комнату вместе со сквозняком ворвался Перегрин. В руках у него был все тот же шар, а в глазах такой ужас, будто только что при нем поубивали по крайней мере десяток Верзил, и к ним впридачу дюжины две женщин и детей.

— Князь, — молвил он, задыхаясь от бега, — все гораздо хуже, чем я предполагал.