Чтение онлайн

Обычно Гвен в конюшне с полшестого. Таро ее уже ждет и тычет носом в руки, едва она к нему входит, ища яблоки и морковку. В последнее время она водит его на самое дальнее, просторное пастбище, где скакун резвится вволю. Видеть его бег — значит стать свидетелем чуда. Время от времени, когда Хэнк не ждет ее у поля с термосом горячего кофе, она совершает рискованные выходки: мчится на Таро во весь опор — так, что дух захватывает.

Недавно Гвен проснулась, как обычно, в пять, но распотрошить холодильник в поисках угощения для Таро и выбежать из дома не довелось — в прихожей стоял Холлис. Гвен поняла: он был здесь еще перед тем, как она выглянула спросонья из своей комнатки. Пахнуло огнем. Это пах Холлис. Придя на кухню, она ощутила тот же жгучий запах — от матери. И промолчала. А потом, невзирая на ком в горле, стала болтать о своих делах. Мать делает вид, будто ничего не произошло, приглашает всех на чай с печеньем, притворяясь, будто Холлис не торчал в их кухне до самого рассвета, занимаясь с ней невесть чем. Ну и черт с ними. Черт с ней.

Может, Гвен ошибается? Может, не так все воспринимает и они просто разговаривали ночь напролет (ведь, как ни крути, знакомы-то целую вечность)? И все-таки всякий раз, встречая Холлиса (что, слава богу, случается нечасто), она отворачивается, якобы не догадываясь о его присутствии. Даже когда стоит на его земле, держа под уздцы его коня, Гвен, будто ненароком, смотрит в другую сторону.

«Не суй нос в чужие дела, — говорит она себе, когда в голову начинают лезть мысли о матери и Холлисе. — Займись лучше собственной жизнью». Бесполезно: она почти его ненавидит. И не только из-за своего ничего не подозревающего отца. А из-за того еще, как он обращается с Хэнком. Помыкает парнем, будто тот слуга, а Хэнк, похоже, этого даже не замечает — вот что непереносимо видеть, смотрит Холлису в рот, кивает на каждое слово, словно этот мрачный тип — пуп мироздания.

Когда Гвен впервые оказалась в комнате Хэнка (Холлис уехал по делам в Бостон), то попросту расплакалась. Маленькая, опрятная, почти лишенная вещей. Как будто Хэнк — квартирант какой-нибудь, пожил да уехал. А ведь он здесь уже тринадцать лет. Шерстяное одеяло на кровати обветшало, выцвела картина на стене. Гвен села на кровать, из глаз полились слезы. Хэнк подумал, он что-то не так сделал, не то сказал. Стал извиняться, а она от этого расплакалась еще больше. Таким одиночеством тут сквозило трещины на потолке, голые стены… Гвен ясно поняла, как одинока она сама.

Странно: теперь, когда она искренне влюблена, между ними нет секса. Да, они целуются, касаются друг друга — но еще не время для чего-то большего. Они оба ощущают это. Гвен сейчас вообще словно в антимире: все, что она до того не понимала, обретает смысл. Она знать не хочет никаких вмешательств (тем более — со стороны матери), слишком интимные происходят теперь вещи, искренне, по-настоящему, — и определенно не собирается сидеть и вежливо попивать чаек в гостиной, в то время как мать будет расспрашивать Хэнка о его любимом школьном предмете или иной какой чепухе, которая, по разумению взрослых, лучше всего поведает о внутреннем мире парня.

К тому же сегодня последний свободный денек: завтра в школу. Так что Гвен отправилась в библиотеку. Миссис Миллер показала, как пользоваться микрофильмами, и девушка просматривает старые газеты, ища заметки о Таро. Чудное место — библиотека Дженкинтауна: фасад из местного коричневого камня, два читальных зала, кожаные кушетки, кресла, стулья. Это, конечно, не Бостонская публичная библиотека и не главный филиал библиотеки Сан-Франциско, куда водил ее отец, и все же тут нашлось целых шесть книг о скаковых лошадях. Таро упоминался в двух из них. Оказывается, полное его имя: Таро — Колода Судеб Голубой Луны (то была ферма в Виргинии, «Голубая Луна», где он родился и рос). Вот его фотография на скачках в Белмонте: он первый у финиша. А вот конь в лентах и попоне цветов фермы Гардиан (голубой и белый) шествует по кругу победителя в Саратоге.

— Что, нравятся чистокровные верховые? — интересуется, подойдя, какой-то старик.

Это не кто иной, как Джимми Пэрриш, бывший конюх Гардиан, в юности работавший на знаменитом ипподроме Пимлико.

— Похоже, так, — кивает Гвен.

Джимми усаживается напротив и заводит свою песню о старом добром времени. Он возбужден, много и сбивчиво говорит, листая страницы с фотографиями известных скачек прошлого. Девушка улыбается, почти не слушая забавного старика — пока он не начинает говорить о Гардиан. Насколько ему помнится, семьи двух убитых подали в суд на мистера Купера, в итоге уничтожив семью финансово, так что с табуном чистокровок и большой конюшней, где все стойла заняты, пришлось завязать. Один из погибших был жокеем, другой — тренером из Луизианы. Оба знали лошадей как свои пять пальцев. То был несчастный случай, разумеется, но почему-то, когда дело касается Таро, все случайное начинает выглядеть злым умыслом. А спустя всего пару месяцев — после полюбовного соглашения тяжущихся сторон — люди подумали, что семейка Куперов свихнулась: Белинда (упокой Господь ее душу) скакала как ни в чем не бывало на Таро, будто тот не опаснее шетлендского пони.

Гвен захлопнула книгу. Серым облачком взметнулась и зависла пыль.

— Я ведь тоже Купер, — произнесла она.

Когда до Джимми дошло наконец, что перед ним не кто иной, как дочь Ричарда Купера, он обнял ее, словно нашел пропавшую без вести внучку.

— Глазам своим не верю! — кричал, не успокаиваясь, пока к ним не подошла библиотекарь Инид Миллер — сообщить, что если он не угомонится, то будет вынужден уйти. Подумав, Гвен и Джимми Пэрриш так и поступили.

— А кем мне приходится покойная Белинда?

Они спускаются по каменным ступенькам библиотеки. У девушки полные руки взятых на абонементе книг, и потому ей удается лишь оттопырить локоть — чтобы Джимми Пэрриш мог схватиться, если, не дай бог, поскользнется на мокрой листве.

— Она твоя тетка. Старшая сестра твоего отца. Почитай, уж двенадцать лет, как умерла. А ее сын — она назвала его Купер — лет пять назад. Твои дед и бабка — несчастный случай, автокатастрофа — погибли на Чертовом Углу, так называют поворот с двадцать второго шоссе на ферму.

— Выходят, мы вымирающее племя?

— Ты последняя из Куперов. Никого из них, кроме тебя, уже нет на свете.

— Ага, теперь вся невезучесть Куперов на мне?

— Нет, нет. Ведь есть еще семья со стороны твоей матери.

Они дошли до «Синей птицы». Гвен открывает Джимми дверь. Тот страшно взбудоражен: мало того что отыскался человек, который его слушает, так еще и, судя по всему, с искренним интересом.

— Жив еще брат матери, Алан.

— Да, я слышала о нем.

Гвен вспоминаются слова Судьи.

— Он подчистую разорился после того, как умерла его жена.

— Ее, выходит, тоже нет в живых? Ну и дела.

Они усаживаются у стойки. Джимми внимательно изучает доску с перечислением фирменных блюд, хотя ассортимент в «Синей птице» неизменен: крабовый пирог с горчичным соусом, бекон с листом салата и помидором на ржаном хлебце да густой кукурузный суп.

— Мне чашку вашего супа, — извещает он Элисон Хартвиг, официантку (это ее мать работает в школьном буфете).

— Так что там с Аланом? — Допытывается Гвен, заказав диетическую ванилла-колу.

— Он, если без обиняков, «на дне». Никто никогда его не видит, сын же его, Хэнк, вырос на ферме… Ага, я тоже возьму себе кофе. Без молока, пожалуйста, — говорит он Элисон Хартвиг.

Гвен ошалело прокручивает услышанное в уме. Почему никто ей не сказал? Ведь это означает, что Хэнк не просто «в каком-то там колене родственник» (как он ей сообщил), а ее кузен! И что теперь? Их любовь — вне закона? В них будут тыкать пальнем, шушукаться за спиной?