Чтение онлайн

Эта штука позволяет мне попасть на работу. На этом её белая магия заканчивается.

В этом здании когда-то располагалась редакция газеты «Правда».

Это было первое, что я узнал, когда устраивался на работу. Я должен был этим гордиться. Я гордился ровно до того момента, как услышал такой анекдот: стоят на мавзолее Чингисхан, Гитлер и Наполеон и смотрят парад. «Мне бы таких солдат, – говорит Чингисхан, – я бы весь мир завоевал!» «Мне бы такие танки, – говорит Гитлер, – я бы выиграл вторую мировую!» Наполеон в этот момент складывает газету «Правда». «Мне бы такую газету, – говорит он, – никто бы и не узнал о Ватерлоо».

Газета, где я работаю, называется иначе, но, простите меня, если раньше это был анекдот об одной газете, то сейчас это о прессе вообще.

Я поднимаюсь на скрипящем лифте на третий этаж. Знаю, что за то время, пока я работаю, его дважды ремонтировали. Но жуткий скрипящий звук пропал в лифте на два дня. Потом вновь появился, и все махнули на него рукой.

В этой жизни безумно тяжело что-то изменить.

Секретарша Машенька, хрупкая и очаровательная, с огромным красным ртом и волооким чёрным взглядом нисколько не изменилась за всё время, что я здесь работаю. Осталось неизменным и её фирменное поведение.

Я подошёл к ней в тот момент, когда она что-то увлечённо набирала в компьютере, мило щёлкая клавишами. От меня требовалось подойти и остановиться, чтобы бег клавиш замер, она подняла глаза, и в тот момент, когда её красный рот делал рабочую дежурную улыбку, я услышал:

– Здравствуйте! Вам назначено?

– Да, – сказал я. Дальше я ничего не успел сказать, потому что она засмеялась, прикрывая свои губы тонкими длинными пальцами с сияющими чёрными ногтями.

– Прости, Макс! Прямо с утра голова кругом идёт! – вдруг сказала она. Честно говоря, мы с ней только здоровались, когда виделись, поэтому для меня её вопрос выглядел совершенно логичным. С чего бы ей меня знать? Но, не спорю, приятно, когда к тебе обращаются вот так неформально, почти по-дружески.

– Матвей Игнатович уже ждёт, проходи! С началом отпуска тебя!

– Спасибо, – сказал я, не зная, что я тут ещё могу добавить.

Матвей Игнатович стоял у огромного окна и курил, держа в левой руке пепельницу так, будто бы это был бокал с шампанским.

– Макс? Добрый день, Макс! Присядь!

В здании на самом деле курить нельзя. Более того, если попробуете закурить в любом другом помещении, то раздастся вой сирены, а с потолка вас польёт довольно серьёзный дождик. Но для кабинета Матвея Игнатовича сделали исключение. Ну как «сделали»… Были вынуждены сделать. Этот лысеющий придурок, когда погружался в работу, забывал обо всём на свете, доставал сигарету и прикуривал. Да, визжала сирена, всех выводили из здания, а его спасали не от огня, а от воды, сушили, штрафовали и проводили беседу. Потом снова и снова. После, наверное, десятой или двенадцатой беседы наконец поняли, что дешевле отключить в его кабинете пожарную сигнализацию. Теперь Михаил Игнатович курил в своё удовольствие в своём кабинете.

Увидев его в клубах сигаретного дыма, я автоматически смирился с тем, что мне предстоит выслушать от босса тонны словесного мусора.

– Как же давно я тебя не видел! – он прекратил курить и сел в громадное кожаное кресло напротив.

Я кивнул. Он реагировал на слова как бык на красную тряпку. Мне кажется, что для него принципиально сказать больше слов, чем его собеседник. Если кто-то что-то начинал рассказывать, то он бесцеремонно перебивал и начинал рассказывать что-то своё, даже не всегда по теме. Поэтому с ним было важно мало говорить.

– Как собираешься отдохнуть?

– Съездим с другом на музыкальный фестиваль, – сказал я.

– О да! Музыкальный фестиваль! – почти пропел Михаил Игнатович. – Я помню, как мы однажды с супругой пришли на концерт к Алле Пугачёвой…

Тут надо сидеть и кивать. По возможности не вслушиваться. Лучше представлять себе море. Знаете, когда идёшь по песочку, а волна с шумом подкатывает к ногам, облизывает по щиколоткам и откатывает обратно. Умопомрачительный процесс. Вот его могу терпеть вечно.

Через двадцать минут Михаил Игнатович поставил свою подпись под моим заявлением на отпуск.

Я вышел из кабинета с подписанной бумагой. Машенька посмотрела на меня и рассмеялась.

– Хочешь, я передам в бухгалтерию?

Я с радостью протянул ей лист. Она успела показать мне, куда его следует положить. Я ещё хотел поблагодарить её словами, но какой-то длинный парень в безупречно белой рубашке с коротким рукавом хамовато влез между мной и столом и прямо-таки прокричал:

– Оля, а Игнатыч у себя?

– Да, если хочешь, зайди.

«Оля?» – успел подумать я. Дабы не попасть в неловкую ситуацию, я поспешил к лифту. «Её зовут Оля?» – продолжал я думать. Как же так? Я был полностью уверен, что её зовут Машей. Когда нас представили друг другу? Я не смог вспомнить. Не смог вспомнить и хотя бы один раз, когда мне довелось назвать её по имени. Не смог. На самом деле и она меня по имени, если и называла, то крайне редко. Вот, например, сегодня.

Я вышел из здания.

А может быть этот молодой человек ошибся, а она просто не стала его поправлять? Может такое быть? Может. Только вот моё имя она знает точно, а вот я её – нет.

Вот в таком странном мире я живу.

Но дело сделано. Можно идти обедать.

2

Заблуждение

Разочарование

Счастье

Я отношусь к тем людям, для которых Земля уже не вертится. Дело в том, что всю свою жизнь я прожил в одном городе – в Москве. Одни и те же места я посещал в совершенно разные периоды жизни. Места менялись, я рос, но Земля оставалась той самой, жутко узнаваемой. И никакой другой Земли я не знаю.

Сейчас я стоял возле памятника Пушкину и смотрел на жёлто-коричневое (Боже мой, кто додумался выбрать эти цвета для заведения быстрого питания?!) здание Макдоналдса. Макдоналдс стоял здесь всегда. Наверное, было такое, когда Макдоналдса здесь не было, но я об этом ничего не знаю.

Впервые я здесь оказался в сказочные времена. Макдоналдс был красно-жёлтым, волшебным, обещавшим что-то совершенно невероятное. Отсюда тянулась невероятная по своей длине и причудливая по изгибам очередь. Начиналась она при выходе из подземного перехода, занимала всё пространство до дороги и не уменьшалась с утра до вечера. Я точно знал, что в этой очереди нет голодных. Все, кто стоял в этой очереди, собирались не набить себе пузо. Все они – а лучше будет сказать «все мы» – стояли за новой прекрасной жизнью. Все хотели убедиться, что чизбургер, гамбургер, картошка-фри и кока-кола со льдом и без существуют в том же самом мире, в котором живём мы все. Откуда я это знаю? Правильно: я сам стоял в этой очереди, покупал всякие чизбургеры (о, как же я жадно впивался зубами в чизбургер!) и был сказочно счастлив!

Потом я подрос, оказался здесь уже не с родителями, а в дружеской компании одноклассников и одноклассниц. Мак ещё не утратил своей сказочности, по-прежнему был чем-то вроде тридевятого царства, но я тогда уже ощущал себя как минимум Иваном-царевичем. Мне нравилась одноклассница Мила. Для неё я, упоённый азартом и желанием добыть что-нибудь такое, купил в Маке мороженое в вафельном стаканчике. У этого мороженого был целый ряд достоинств: во-первых, оно только-только появилось; во-вторых, оно было очень дешёвым, а у меня почти не было денег. Я помню, что ели мы это мороженое с Милой на двоих. А ещё мы целовались. Она смеялась.