Чтение онлайн

– Да что вы ходить по поселку будете, как бездомные? Толя, мой дом – твой дом, я все равно собрался к боевой подруге идти ночевать, – машет руками дядя Паша и сваливает в туман.

– Да ну эту стекляшку, там старшаки сидят, те, кого в армию забирают. Найдут до чего докопаться, – рассудительно ответил мой друг, не желая идти к универмагу, который мы называли «стекляшкой» из-за больших витрин.

– Что за подруга у него? – спрашиваю я, когда пауза затянулась.

Кондрату неудобно за батю, но он явно рад, что того не будет сегодня.

– Да есть там парочка шмар, страшные, как атомная война, и старые. Он меня к одной водил даже, когда с отсидки вернулся, – отвечает рассеянно Кондрат и неожиданно добавляет: – А знаешь, почему мой батя твоего боится?

– А он боится? – съезжаю с неприятной темы я – вот уж не хватало нам, корефанам, батями меряться.

– Ссыт. Сейчас расскажу. Четыре года назад, когда его закрыли за то, что начальнику своему глаз выбил, была одна история. Мой отец, бухой в стельку, твою бабку ударил в магазине, когда она возмутилась, что тот без очереди лез. Несильно, конечно, так, отмахнулся. Дядь Валера пришел к нам во двор, выгнал меня и маму и долго беседовал с отцом. Ушел через час где-то. У бати всего один фингал был, но он потом дня три в лежку лежал. Мама даже хотела пойти к участковому, но без толку, отец сказал, ничего он писать не будет, мол, ему и на этом свете хорошо, и выпить и закусить можно, а даже если попадет к хозяину – будет жить как человек там.

– Ничего себе! Но он и меня мордует, – сознаюсь не по-пацански я. – Я поэтому и сваливаю подальше.

– Я мать бросать не хочу, пойду на следующей неделе работать, – сказал Кондрат.

– Ремонт машин? – блеснул я информированностью.

– Ты откуда знаешь? – удивился друг. – Да, хочу калымить, Алексею Алексеевичу помогать, он с возрастом уже плохо с тяжестями справляется. А за ремонт машин неплохо платят. Только ты не распространяйся, мало ли, придерутся и накажут, хотя у него сын – участковый.

Я вспомнил этого пенсионера-фронтовика. Известен он был тем, что воевал всего один день под Сталинградом, его ранило в первый же день, лечился потом долго, и списали как инвалида. Крепкий еще мужик лет шестидесяти пяти, но без ступни. К нему постоянно приезжали за помощью, он никому не отказывал и чинил все, от автомобилей до мясорубок. За мелочь обычно расплачивались с ним натурпродуктом: куры, яйца, мед и прочее. За машины, видишь, деньгами, оказывается, брал. Как его не сдали? Наверное, потому, что ремонтировал знакомым, со стороны не брал никого, хотя и «Волги», помню, у него около гаража стояли, явно не деревенские.

– И главное, он начинал пятнадцать лет назад с одним гаражом и паяльником, – возбужденно расписывал свои радужные перспективы друг.

«Прямо как Стив Джобс», – всплыло в памяти у меня. Не забыть бы в тетрадочку записать.

«В девяностые многие с таким набором будут бизнес начинать, ну, может, еще утюг будет у них», – глумилось послезнание.

Поболтав еще немного, иду домой, и тут в голове всплывает новая доза информации. Друг у меня поднялся на перепродаже машин. В девяностые работал он на СТО «Москвич» и рассказывал, что весной-летом 1991-го там можно было приехать и купить страшно дефицитный тогда новый 41-й «Москвич» с 412-м мотором за 18 тысяч рублей. Но при одном железном условии – у тебя московская прописка и нет в наличии автомобиля старше трех лет. Через неделю тупо приезжаешь на «Москвиче» в какой-нибудь подмосковный город и продаешь его минимум за 40 тысяч. В тетрадочку! Он и меня звал, но я, дурень, учился, а потом поехал в стройотряд.

Вечером, делая записи, я понял, что могу подставиться, и, взяв новую тетрадку, стал переписывать информацию, попутно украшая картинками свободные от записей места. Толик неплохо рисовал, особенно голых баб и почему-то лошадей.

Записи стали выглядеть так:

«ЧбА – дура экспериментаторша86».

Вместо: «Чернобыльская катастрофа на атомной станции – весна 86-го, из-за эксперимента».

Ясно, что это нелепо и по-детски, и серьезные дяди размотают все на раз, но тут просто тетрадка с голыми бабами и каракули непонятные – полистают и бросят, если кто увидит случайно, например, из соседей по общаге. Не носить же мне ее с собой всегда.

В понедельник утром отец, не слушая мои возражения, взял меня с собой на работу.

– Что дома сидеть? Там калыма много у нас, и колхозной работы много, – пояснил он, лелея, видимо, мечту, что я пойду по его стопам и никуда не поеду.

Попав очередной раз к нему на работу, я отметил, что у него действительно полный порядок, чистота и дисциплина. Да и колхозное мясо при мне за неделю работы ни разу никто не брал. Может, конечно, это из-за калыма – «пейзане» платили и мясом, и рублями. За неделю каторжного труда я заработал тридцать пять рублей, каковые и были торжественно мне вручены в виде четвертака и десятки.

– Это за неделю! А посчитай за месяц? – напрашивался на восторги отец.

Да ну нах! Я за неделю чуть не умер. Может, и втянулся бы потом, но это не работа моей мечты точно. Да и деньги это хорошие для колхоза, но все же мелочовка, по моим понятиям. Батя еще рублей сто пятьдесят получал в колхозе, плюс столько же на калыме, и триста рэ казались ему громадной суммой, тем более потратить у нас и некуда их. Он копил на машину и стоял в очереди уже давно. По-моему, на машину у него есть уже. Деньги хранились на бабкиной сберкнижке. Я записал себе на память, что будет гиперинфляция, и надо не забыть потратить деньги. Переписывать записи в новую тетрадку я закончил где-то через неделю и сжег в печи старую.

Первого июля поехал в райком комсомола, вернуть деньги за билет. Дело хоть и несрочное, но все же. До города меня довез бабкин знакомый, который собирался туда по своим ветеранским делам. Жига-«копейка» домчала нас туда без проблем, а дед за всю дорогу сказал всего два слова:

– Стекло прикрой.

И вправду, ехать по пыльной дороге с открытым окном – то еще удовольствие, а с закрытым в машине жарко, короче, куда ни кинь – всюду клин. Выйдя на простор и поблагодарив деда, я с удовольствием потянулся. Солнце по причине утра еще не жарило, но население было опытным и одето легко. Купил мороженое. Сижу на лавке около райкома комсомола и наслаждаюсь жизнью. Смотрю с удовольствием на женские ножки, выбирая молодых и красивых барышень. Женщин постарше или страшных я вниманием обделял. Таковых около комсомольского центра района было немного. В общем, я эстетствовал. Что мне не нравилось в девушках этого периода, так это прически – мерзкие начесы, накрученные кудри и прочие некрасивые, с моей точки зрения, парикмахерские изыски. Хотя вон одна пошла с каре, еще и покрасилась в радикально черный цвет, чем очень выделяется. Стройненькая, миниатюрная. Закадрить попробовать?

– Девушка, вы такая красивая, можно с вами познакомиться? – решительно встаю я и понимаю, что уже знаком с ней!

– Штыба, ты издеваешься? Я волосы остригла, и покрасить пришлось, хожу теперь как ведьма, – грустно сказала вредная комсомольская активистка Александра.

– Ты просто ангельски красива, очень тебе и прическа идет, и цвет, – честно говорю я, не подавая вида, что обознался. – Я, как увидел, сразу понял, что мы просто обязаны в кино сходить! А почему ты сказала «пришлось»? Что случилось?

– Не врешь? – пристально смотрит на меня девушка и добавляет грустно: – Испортила я, когда агитацию рисовали, свои волосы краской этой дурацкой, на олифе. Волосы слиплись, я их остригла и покрасила.

– А-а-а… производственная травма! – догадываюсь я.

– Можно и так сказать, – улыбка тронула пухлые губы комсомолки в первый раз за разговор.

– Так что насчет кино? – раскручиваю я.

– На «Зиту и Гиту»? – спрашивает Шурка.

– Почему на них? – удивляюсь я, вспоминая, что видел его в детстве раз пять.