Чтение онлайн

— По вас видать, что городские. А курить у вас нема?

Стащенюк дал ему папироску. Парень закурил, сплюнул сквозь зубы и, насладившись первыми затяжками, одобрительно произнес:

— Хорош табачок!

Было слышно, как выплескивалась вода из идущей сверху бадьи. Медленно продолжала шагать по своему заколдованному кругу отрешенная от жизни лошаденка. Медленно вращался барабан…

— Далеко идете? — спросил паренек.

— В колхоз «Победа пролетариата».

— Знаю. Ихние пролетарские отары туточки, рядом с нашими ходят. — И снисходительно разрешил: — Ну что ж, шагайте.

— Напиться у тебя можно? — спросил Яков.

— А мне что. Пейте. Только от нашей воды с непривычки пузо пухнет.

— Не страшно. Можно из чана?

— В чану теплая. Я только начал качать.

Над колодезным срубом вспыхнул холодный серебристый огонь — вода!

— Стоп! — скомандовал паренек своей лошаденке, и она покорно остановилась.

Кто-то из нас помог степному водоливу поставить бадью на землю. И хотя Яков оказался рядом с бадьей, не стал пить первым. Только провел мокрой рукой по губам и сказал:

— Пейте, ребята… Но не очень…

Он не договорил, но мы хорошо его поняли. Яков беспокоился о престиже агитбригады. Степняк всегда приметит, как ты ешь или пьешь. Обнаружит торопливую жадность — не будет тебе уважения.

Напившись последним, Яков солидно заключил:

— Ну и водичка… Хуже, наверное, не бывает…

— Не бывает, — согласился паренек.

Вода действительно была отвратительной — горько-соленой, с привкусом тухлого яйца.

— Как ее только ваши овцы пьют, — продолжал Яков.

— И овечки пьют, и люди. Какая есть, такую и пьем. Вы вот, городские, видать, подкованные. Скажите, когда у нас в степу артезаны начнут бурить?

— Артезианские колодцы? — спросил Яков.

— Ну да, колодцы. В артезанах вода вкусная. Артезанская вода, как городское ситро.

— Думаешь, мы каждый день ситро пьем?

— Не знаю. Про вас не знаю. Только в городе вода что надо. Я на станции был, повернешь кран, и пей без сахара. А у нас… Вы сами пробовали. Нашей воде и сахар не поможет.

— Скоро и у вас будет хорошая вода, — сказал Чапичев.

— Скоро, — паренек усмехнулся. — Какие вы все скорые. А ты знаешь, сколько стоит пробить артезан?

— Нет, не интересовался.

— Мильён…

— Загибаешь.

— Истинную правду говорю. Один артезан мильён стоит. А нам их тут в степу тыщу надо пробить. Вот и считай, сколько это мильёнов. Посчитать, конечно, можно, да где их возьмешь. У нас их нема. Мы покеда счет на копейки ведем — только-только жить начали. Мильёны, они в городе. Нам их не дадут.

— Дадут, — сказал Яков. — Я, конечно, не наркомфин, но на такое дело обязательно дадут.

— Дадут, как же, держи карман шире. Покеда не видно, чтобы нам давали. Покеда с нас берут. Только и слышишь: давай, давай.

— А ты, видать, бойкий, — неодобрительно посмотрел на собеседника Яков.

— Чего говоришь?

— На язык, говорю, бойкий.

— Да, бойкий. Я боевой. Первым тут у нас в колхоз поступил. И в комсомольцы скоро запишусь.

— А примут? — поинтересовался Яков.

— Меня?

— Тебя.

— Почему не примут?

— Кулацкие песенки про город поешь, потому и не примут.

— А ты кулака видел?

— Видел.

— А сам на кулака когда-нибудь горбил?

— Нет, не пришлось.

— А я три года горбил на кулака. Мы с мамкой в двадцать шестом сюда пришли. Из-под Курска. И три года как миленькие на здешнего немца Генриха Фогеля работали. Три года, дорогой товарищ, покеда не раскулачили Фогеля и не послали ведмедей пасти. А ты про кулацкие песни говоришь. Эх, ты!

Паренек сердито огрел свою лошаденку кнутом: «Но-но, пошла». — И зашагал рядом с ней по кругу, всем своим видом показывая, что не желает больше разговаривать с нами.

— Видал-миндал, — сказал мне Яков, когда мы вышли на дорогу.

— Да, ершистый паренек. Но в главном он, понимаешь, прав. Вода здесь, в степи, вот как нужна.

— Это верно. Жаль, что я решил стать машинистом, а то выучился бы на колодезного мастера.

— Мастера найдутся, были бы только возможности.

— Ты прав. Вот окрепнут колхозы, тут не только артезианские колодцы пробурят, тут и каналы проложат. Хорошая штука каналы, я в Средней Азии видел! — мечтательно произнес Яков.

— А ты разве был в Средней Азии?

— Был. С ремонтниками ездил. Мы там пять месяцев работали.

— Ты мне не рассказывал.

— А ты не спрашивал. — Яков вдруг остановился, будто раздумал идти дальше. — Послушай, я, кажется, зря обидел этого пацана?

— Не думаю, — ответил я. — Может, он, конечно, по несознательности сболтнул, но ты прав: песенка эта про город явно с кулацкого голоса.

— Как же это получается? Он же ненавидит кулаков. И за колхозы он на все сто процентов… Нет, тут в деревне все не просто.

В том, как все не просто было в деревне в ту пору, мы убедились вечером того же дня. А пока шагали по степному проселку, Яков увлеченно рассказывал мне об оросительных каналах, которые он видел в Средней Азии.

— Это, брат, сила! Жарища там похуже нашей, а земля цветущая — сады, огороды, баштаны. Вот что значит вода. Ты представь себе эту степь: сейчас нигде ни деревца, ни кустика, а проведут каналы — сады подымутся. Повсюду сады. Холодочек. Тень. Красота. Идешь ты по этой дороге, а по обеим сторонам персики растут. Представляешь?

— Представляю. Но почему персики?

— Так… Вкусные они и называются красиво. Пер-си-ки.

— Да, красиво-то красиво, но все это фантазия. Чистая фантазия.

— Почему?

— Потому. Каналы, конечно, можно прорыть. Навалится весь народ и выроет. А воду где для них взять? В Сиваше? Так от сивашской воды все живое погибнет.

— По-твоему, ничего нельзя придумать?

— Не знаю.

— А я знаю, — твердо сказал Яков. — Все равно придумаем.

— Ты, что ли, придумаешь?