Чтение онлайн

Только сдается мне, что видел я его не один раз. И, знаешь, ведь по ее реакции понял, что это – он. У апельсинов ведь все на лице прочитать можно... Что это ты так на меня уставился зелеными глазищами? А, заговаривается, думаешь, алкаш: про апельсины вспомнил не к месту... Все нормально, старик, это я сам придумал. Или я это у модного писателя в молодости прочитал... У меня все люди делятся на апельсины и ящики из-под апельсинов. Я тебе про себя честно скажу, без амбиций: я – настоящий ящик из-под апельсинов... Да... Ну, слушай дальше... Дело было в консерватории. К музыке она меня, балду, приучала, к хорошей. Поднимаемся мы с ней по лестнице, и вдруг вижу: кляняется ей мужик и в лицо как-то уж больно пристально всматривается. У моей королевы лицо побледнело, аж губы синими стали, однако вид сделала, что не заметила его приветствия. Мне и понятно стало – он. Это я сейчас пьяный, а трезвый я – мужик проница-а-ательный. В курилку специально в перерыве зашел, думаю, может, там его застукаю и рассмотрю как следует. И точно: заходит. Меня-то, понятное дело, он не замечает, а уж я-то его хорошенько рассмотрел. Спина у него, помню, по-лакейски выгнутая была, должно быть, от частых поклонов, сам худющий и улыбочка постоянная на лице светская, хорошего толку, значит, улыбочка, почтительная. Ну, думаю, хмырь номенклатурный, чиновник вонючий, чем же ты это смог такую девушку завлечь? Ведь ваш брат, номенклатурщик, за доходное место отца-мать не пожалеет, а чтоб в женщину влюбиться... А для нее все это было, наверное, трагедией... Вспомнил я тут слова ее тетки, которую и видел-то один раз у нас на свадьбе. Неудобно было ее не пригласить, хоть она, поганка, несколько лет мучила мою Настеньку... Да, брат, свадьбу я закатил шикарную, в одном из дорогих ресторанов, как не упиралась моя королева... Я ей веский аргумент закатил: есть, мол, примета такая в народе – чем богаче свадьба, тем лучше будет жизнь у молодых. Так вот, эта стерва подсела ко мне, когда Настя с кем-то танцевала, и говорит елейным голоском: «Приятно, дескать, такой размах наблюдать, да вот у Настеньки однажды могло получиться не хуже, когда ее руки просил один очень порядочный человек. Отец у него был известный генерал, да и сам он кое-чего достиг...» «И что дальше», спросил я и посмотрел на нее так, что она сразу струхнула... «не к месту я этот разговор затеяла. Это ваши дела личные. Она сама вам, наверное, все расскажет, как из ЗАГСа убежала и жениха опозорила. Она ведь у нас с характером». Не хотелось мне про Настю слушать от этой морды, и я даже отвернулся... На нее и смотреть-то было противно – все короткие и толстые пальцы в перстнях, и она ими гордо свою пухлую морду подпирает... Я вообще-то, ее приглашать не хотел, да Настя настояла – единственная, говорит, моя родня...

Она ведь у меня сирота, моя Настенька. Я сейчас из кабинета принесу фотографию ее родителей. Хочу сам на них еще взглянуть. Мать у нее была балериной, в Большом танцевала. Так вот, эту красавицу увез из столицы в Заполярье, на место своей службы, летчик-испытатель. И поехала с ним балеринка, и про карьеру свою забыла, видно, шибко любила своего майора... Бывают, брат, такие великолепные женщины, которые способны на героическую любовь, но они, как правило, любят только один раз... и если уходят, то по вине мужчины... Настена вспоминала, что мать моталась за ним по всему свету... Любили они друг друга крепко и погибли в один день, в автокатастрофе... Сам был за рулем... Я так полагаю, крутой был мужик, как бы сейчас сказали... ну и захотелось, наверно, быстрой езды... Да... Так Настена у тетки, сестры матери и оказалась в Москве... Тетка очень не любила мать Настены, завидовала ее красоте... И Настену не любила тоже... Слышь, когда Настена поступила в университет, тетка отбирала у нее всю стипендию и заставляла переводами подрабатывать... Стерва... Долго не хотела девочку прописывать в квартире, пока друг отца случайно не узнал об этом и не заставил прописать Настю в квартиру, в которой она родилась... Ладно, хрен с ней, с этой теткой, мы с ней после свадьбы больше и не виделись... Однако я догадался, кто сосватал Настю за того ханурика кривоносого, может, и насильно... А Настя им все-таки шиш показала... убежала в самый последний момент... Ай, да Настя! Из этого всего я понял для себя, что крепко ее беречь надо, как аленький цветочек... Такой цветок ни за какие деньги не купишь.

Я вот про деньги заговорил... К слову сказать, брат, в моем окружении с детства не было людей, которые верили бы во что-нибудь, кроме денег. Я сам долго и искренне думал, что те, которые не преклоняются перед деньгами – просто неудачники в жизни, а словами и идеями прикрываются, чтобы пыль в глаза пускать людям и себе... Им, дескать, хорошо и без денег живется, и что, мол, не в них счастье... Лабуду всякую несут... Да, брат, я так всерьез думал, пока не прожил с Настеной эти годы... О ней ведь я тоже, брат, в начале думал: правильный выбор сделала дева – денежнее меня у нее в окружении никого не было. Так, мелочь всякая, которых она называла «способными людьми». Я все смеялся: «Больно долго они в „способных“ ходят, так и не успеют пожить нормально!» А теперь, старик, я знаю наверняка, – расстанься я с ней тогда, стала бы жить на свою нищенскую зарплату, копейки бы считала, экономила бы на еде, на транспорте – чтобы платьишко новое купить или, там, в театр сходить... И ведь вот что самое главное, брат, все равно не сломалась бы... Да... Такие они апельсины – идеей могут жить... Приходила бы в восторг от солнышка, дождика, первых зеленых листочков, лыжной прогулки... Иногда бы, наверное, плакала от униженного самолюбия: сейчас ведь настоящие интеллигентные люди не в почете, а все равно – считала бы, что жизнь есть великое благо, и верила, верила бы в какое-то абстрактное добро и небесную справедливость... Они без веры не живут... Доверяла бы всем подряд, сострадала бы, жалела бы всех... Вот такая она у меня была... Стояла бы в вагоне по утрам, зажатая потным людом, и мечтала бы о том, что, может быть, в перерыве удастся почитать новую купленную газетку или книжку... И это бы ее, старик, согревало... Ты мне этим и дорога, Настенька... Слышишь ты, имя-то какое – Настенька! Когда поженились, все восторгался и говорил ей: «Мы с тобой, как персонажи из сказки про аленький цветочек... Полюбила ты меня, зверя косматого, коммерсанта новоявленного, невежественного». И то правда, когда на банкетах собираемся вместе, посмотришь вокруг – и вроде ни одного лица человеческого не видишь, а все сплошь одни алчные рожи какие-то с бегающими глазами... Потому как мысли у всех об одном и том же – как бы его другие не обвели вокруг пальца, или чтоб повыгоднее какое-нибудь дельце состряпать.

Боже ты мой, каких только талантов у нее не было, ну обо всем-то она знает, все понимает, во всем разбирается! В Большой театр с ней идешь, а она, старик, по дороге все расскажет, кто будет петь и как, да так грамотно и интересно, что программки покупать и не надо... Думаешь, она искусствовед какой-нибудь? Нет... Она филологический кончила. И школу музыкальную окончила, и в хоре университетском пела, пока училась. Потому так хорошо и в музыке разбиралась... А нам, ящикам, только занавес Большого театра откроют, мы уж и рады, хлопаем изо всех сил... Как же, вышли в свет, сидим в партере, потом будем на работе говорить, что и мы ходим в Большой по воскресеньям... А копни нас хорошенько – ни ухом ни рылом в искусстве не разбираемся. Хоть тебе в опере, хоть тебе в балете... А ведь интеллигенцию из себя корчим! Я-то еще над собой способен посмеяться, а вот Симановский – этот не признается никогда! Морду соорудит умную и все Насте поддакивает. Повадился на концерты с нами ходить, разговоры всякие про музыку с Настей ведет, а с ним и сидеть-то рядом противно: чешется, зевает всей пастью, пиджак снимет – еще ладно, а то ведь иной раз и башмаки снимет под креслом, так что люди из других рядов начинают оглядываться – такой дух идет. О себе он говорил так: «я без комплексов». А я скажу – просто хам! Настенька о нем метко заметила: «У Симановского к музыке потребительское отношение. Так раньше дельцы в комиссионки заглядывали: какой товар нынче идет?» Он ведь дочь свою сунул в музыкальное училище, и все родственники ему помогали в этом. Говорит и смеется: «Она у меня к наукам не очень способная, пускай колошматит по клавишам, за границу будет ездить с концертами. А имя мы ей сделаем». А... ну их к... Я ведь про Настеньку. А то сядет вечером играть... Пианино я ей сразу же купил, как только ко мне переехала, немецкое. «Блютнер» называется. Прыгала как ребенок от радости. Тетка-сучка инструмент не разрешила забрать, хоть принадлежал он Настиной матери... Да вот... играет это она и рассказывает мне. «Это, – говорит, Шуман... Его романтическую музыку сразу можно узнать...» А я не отличаю, мне что Шуман, что Шуберт... Нашему брату – ящику, понятней Малинин или Высоцкий. Я ведь почему послушно ходил на концерты? Да потому, что боялся одну отпускать. И скажу тебе, брат, честно, опера или балет стали мне понятнее, чем инструментальная музыка. Может, я еще в стадии развития? А? Чего ухмыляешься и усы топорщишь? Мне всего сорок, и иногда кажется, что я только с ней и жить-то по-человечески начал...

Ах, старик, а как она знала поэзию! Сколько чудесных стихов она знала наизусть... Конечно, это была ее специальность, и она прямо-таки жила ею... Помню был случай... В октябре это было... Поедем, говорит, на могилку

Есенина, сегодня его день рождения... Ну приехали на Ваганьковское, а там возле могилы поэта уйма народу уже толпится: цветы приносят и потом возле могилы стоят и стихи читают вслух. Один прочитает, замолкнет, другой подхватывает. И так по кругу. И вдруг возникла пауза, тишина... А после этой паузы вдруг слышу я знакомый тоненький голос Настены... Хорошие такие стихи, и очень все грустные. Стала она читать про собаку, а в это время какой-то гад, вроде бы мимо проходил и что-то в насмешку над нами вякнул. Потом подошел ближе и стоит ухмыляется. Я тихо так к нему подошел, взял за воротник и перевел его на другую дорожку... Стерпел, видит морда у меня крутая, рука тяжелая... подождали они меня у выхода с кладбища, трое их было, потому что такая мразь по одному не высовывается. Я им хорошо врезал, впрочем, хвастать нечем – народ был какой-то мелкий... Настена испугалась, заплакала, милиция откуда-то вынырнула. Я всех угомонил, дал бабки омоновцам: «Недоплатил, – говорю, – ребятам-могильщикам, ну у нас здесь и разборка небольшая вышла...» Разошлись тихо...

Ну, о музыке и стихах тебе неинтересно, вижу по роже твоей... Тебе же главное надо... А все началось и... кончилось из-за моей первой жены – Саньки... Сыграла эта сучонка роль ведьмы в односерийном фильме... обо мне... Десять лет назад перебросилась она от меня к Симанскому. Этот хмырь тогда только что загнал в гроб свою вторую жену, купил «вольво» и стал чаще заходить к нам в гости. Он всегда заигрывал с Александрой: на нее везде мужики заглядывались, и он не отставал, но делал это очень осторожно: меня боялся и только шутки шутил: «Хороша Маша, да не наша!»

Положил, значит, он, глаз на мою дуреху-то, а она, падкая до тряпок и всякой лабуды, все подарками его дорогими восторгалась, а потом и вовсе – ушла к нему. Перекупил Симановский ее, видно, уж очень хотелось ему иметь русскую красавицу в своем доме... Я шибко переживал поначалу, и все пытался залить горе вином... Морду хотел ему набить, но было неудобно: ведь у нас родственные фирмы и мы были крепко повязаны общим делом... Он же меня и утешал, все пел мне: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло...» Теперь, после встречи с Настеной, вижу ясно, что за бабу, которая уходит к другому, не морду бить надо, а доплачивать. Разве такая, как Настенька, смогла бы... Симановский, однако, дружбы со мной не терял, потому что знал – партнер я в делах надежный... Вот почему и не отлипал от меня... Обидно, было, конечно, что на такое говно променяла... Пил я тогда много, но, как говорится, нет худа без добра – через это дело и познакомился я со своей голубушкой...

Был я однажды, брат, в сильном подпитии и, выходя из ресторана на бывшей улице Горького, споткнулся, да так крепко грохнулся, ну в прямом смысле – мордой об асфальт. Сломал переносицу. А дело было зимой, на улице мороз – градусов двадцать... Сижу я, значит, на асфальте обалдевший от боли, морда вся в крови, а мимо люди ходят, разговаривают, смеются, и хотя бы одна сволочь остановилась: ведь видно не бомж сидит, а прилично одетый человек. Да даже если и бомж... все равно ведь людьми надо оставаться, так я тебе скажу, брат... Боялись влипнуть в историю... говнюки... А тут из соседнего кафе выходит Настя с подругой, отмечали они там чей-то день рождения. Увидела меня Настя, сидящего в крови, подошла ко мне и спросила: «Что это с вами? Вы же кровью истекаете...» Подруга ее за руку тащит: «Пойдем, уже поздно, сами разберутся». А Настя уперлась: «Видишь же, он один. „Скорую“ надо вызвать, потому что погибнуть может человек в такой мороз». А я хочу сказать, что, мол, можно и просто машину остановить и до больницы доехать, деньги-то у меня есть... Но, видно, в шоке я был, говорю, как бы про себя, а голоса моего и не слышно... Приехала «скорая», Настя все не уходит, в какую больницу, говорит, отвезете, тут врач возьми и скажи: если знакомая, могу взять как сопровождающую... Довезла она, значит, меня до больницы, все врачу рассказала, что видела, узнала мою фамилия и исчезла... Меня сразу же в операционную повезли, видят – мужик представительный, а, значит, будет чем и отблагодарить. Больные, что в очереди сидели и лежали в коридоре, заматюгались...

Через два дня я совсем уже очухался, лежу в палате и видеть никого не хочу. Сестру еще с утра попросил позвонить на работу и предупредить, что несколько дней меня не будет. Больницы не назвал – никого видеть не хотелось. Лежу и тихо матерюсь, что все так глупо произошло... Вдруг слышу: сестра называет мою фамилию... Ну, думаю, пора на перевязку... Однако дверь палаты открывается, и входит она, моя спасительница... Я так сразу и сказал ей: «Здравствуйте, моя фея... Окочурился я бы на таком морозе при честном при всем народе, в самом центре Москвы, на снегу сидючи, если бы не ваше сострадание... „Что вы, – смутилась, – на моем месте так поступили бы многие...“ „Да, – отвечаю, – как бы не так, – я там уже два часа просидел, врач сказал, еще немного, и я бы не только без носа остался... Время у нас такое, девушка, жестокое, перестройка, называется. Перестраиваемся от людей к скотам...“ А она говорит: „Жаль, наверное, шрам на переносице останется, но, вообще-то, я за вас теперь спокойна“. Тут я и говорю: „Могу я хоть имя своей спасительницы узнать, чтоб знать, за кого молиться...“ Улыбнулась она и руку протянула: „Рогова Анастасия. Извините, что сразу не представилась...“ Посидела еще минут пять и ушла... Это уж я ее потом, через два месяца по справочной разыскал...

Нашел я ее телефон, звоню и говорю: «Можно вас к спасенному в гости пригласить, я ведь у вас в долгу...» Долго отказывалась, но я ее все-таки уговорил, ссылаясь на то, что советоваться с ней надо, делать ли мне косметическую операцию. Пришла, не испугалась... Я стол белой скатертью накрыл, как для дорогого гостя, цветы и конфеты в подарок приготовил – все путем... Одним словом, устроил праздник. Даже волновался немного... Четыре часа просидели, все разговаривали... Мало ела и совсем не пила вина, моя королева: робела, видно, – чужой я для нее был, малознакомый, да еще старше на пятнадцать лет... А что до меня, брат, так я, как только в глаза ее заглянул, так и оторваться от них весь вечер не мог... Я ведь тогда какой был: женщинам в глаза не заглядывал – на что надо смотрел, а чтоб в глаза! Наверное, бабы у меня были такие, что боялся я в их глаза глядеть: знал, что ничего там не найду... Ведь верно говорят, глаза – зеркало души... Там, брат, такое открылось зеркало... Я тогда даже подумал, что будь она немой, глаза бы за нее все говорили – сколько, брат, в них было жизни... Втюрился я, конечно, в тот же вечер... Она поначалу как-то настороженно разговаривала, все-таки одна с незнакомым мужиком в квартире, а потом смотрю, вроде как проще ей стало, глаза заулыбались... А я ей разные смешные истории из своей жизни загибаю – сидит, смеется... Не заметили, как до одиннадцати часов досиделись... Стала прощаться и говорит: «Шрама-то не видно совсем, а вы хотели обсуждать косметический вопрос». И пальчиком его так легонько потрогала... Знаешь, всякие красивые женщины меня касались, но так, как она своим тоненьким пальчиком прикоснулась ко мне, – всю душу перевернула... Я и сам не подозревал, что во мне еще столько нежности живет... Да что душу! Всю жизнь перевернула мне в тот вечер Настена... Отвез я ее на своей машине домой... Прощаясь, она и говорит: «Рада была повидать вас живым и здоровым», и дает понять, что встречаться со мной больше не собирается... Я мигом это сообразил и говорю: «Разрешите хоть иногда звонить» «Зачем?» – говорит. «А затем, – говорю я, – что вы девушка культурная, образованная и любите наверняка хорошие концерты, а культурным людям теперь трудно попасть на хорошие концерты: билеты дорогие, и там все больше наш брат, нувориш денежный ошивается... А я вам достану билет на что-нибудь необыкновенное, ведь долг – платежом красен... Тут и случай подвернулся. Приехала в Москву на гастроли одна знаменитая певица с мировым именем. Позвонил я Насте и сказал, что уже приобрел билеты на это диво и отказываться уже нельзя. Настя и не стала отказываться, потому что ей давно хотелось живьем послушать эту певицу. Я-то в вокале ничего не понимаю, запомнилось только, что заморская певица четыре раза меняла платья за один концерт. И была жутко толстая, а в фойе мелькали рожи наших тоже не худеньких бизнесменов и сытых трепачей с телевидения. Ну, в общем, сходили... И как уж у меня, брат, сивого козла, так получилось, сам не знаю, но... приручил я эту синюю птицу... Может, она поверила мне потому, что я тоже сирота... Считай, что с десяти лет сам себе был предоставлен, только в детдоме не жил, а у родственников обитался сиротой... И все у нас пошло хорошо. Да чего там – лучше не бывает... Домой бежал. Попросила она только, чтоб мы детей пока не заводили, очень уж ей нравилось учиться, а она только что поступила в аспирантуру. „Хочется немножко серьезно поработать для науки, я ведь себя знаю – не смогу делить себя между детьми и наукой“. „Няню заведем, – смеялся я“. „Нет, я сама хочу воспитывать детей“. На том и порешили... Три года незаметно пролетели, и стала она кандидатом наук. „Ну что, – смеялся я, – теперь возьмешься за докторскую...“ „Нет, – говорит, – за эти годы я поняла, как сильно я тебя люблю и хочу, чтобы у нас были дети...“ Я виду не подал, а сам был рад без памяти... Первого нашего ребенка мы потеряли при родах... Задохнулся он... Я утешал Настену как мог. „Подожди, окрепни немного, а потом один за другим – как грибы пойдут...“ Вроде успокоилась немного моя Настя, и опять все у нас вошло в нормальную колею... С легкой Настиной руки стал я даже заниматься благотворительностью... У меня, брат, никогда не было дачи, и с первой женой мы так и не успели ее построить. Но моя фирма тогда была жидковата и не вытянул бы я на хороший дом... Теперь же, когда мы стали одними из ведущих и с нами многие зарубежные фирмы закантачили, захотелось и мне возить свою Настену куда-нибудь подальше от города, где бы она загорала, отсыпалась, цветочки сажала... Тоже, поди, намаялась с родителями по стране шастать, дома своего толком не имела... а уж про дачу и слов нет...

Когда узнала Настя про мои проекты-прожекты, то она вроде бы сначала обрадовалась, а потом что-то задумалась... Стал я ее спрашивать как-то вечером, где нам строиться, а она молчит... Потом и говорит: «Знаешь, Степа, я ведь больная, наверное, стала с этой перестройкой...» Я не понимаю, к чему это она ведет, а она подошла ко мне, села на колени, обняла меня за голову и говорит: «Не могу без слез смотреть, как они роятся в помойке... Сделай что-нибудь, Степушка, если у нас есть лишние деньги». Ну, кончилось тем, что вместо собственной дачи я занялся восстановлением дома для престарелых... Как увидел я директора этого дома, то сразу решил, что ни одного рубля не дам ему лично и все сами будем делать... В общем, привели в порядок дом, да так хорошо, что старики название нашей фирмы у себя в гостиной в рамочке повесили и стали постоянно звонить нам, попрошайничать: то телевизоров мало, то ванных комнат, то сушилка им нужна. Раз я прислал туда на проверку Настену, а она оттуда вся в слезах... Дело в том, что многие стали туда стремиться, а директор этим и воспользовался. И такую, брат, деятельность развел... Убрали мы его, а на его место крепкого старика из местного «контингента» поставили... Что было! Аж в Думе разбирались с нашим делом, так хотелось своего брата – чиновника во главе поставить. Но мы на своем настояли, как попечители.