Чтение онлайн

Толян долго не мог уснуть. Подбирающаяся дремота рассеивалась под натиском дурных предчувствий и мыслей о том, что будет с ним в недалеком будущем, во что превратится он сам и вся его жизнь, что станет с ребенком, если вдруг... Лишь под утро уставший мозг перестал рисовать устрашающие картины. Дав себе установку проснуться при появлении первой обезьяньей рожи, Толян зевнул и почувствовал во всем теле обволакивающую слабость. Подхваченный теплой, убаюкивающей волной, он поплыл, сам не зная куда. Над ним мелькали и проносились смутные тени, впереди что-то призывно светлело, и ему очень нужно было доплыть до этого призрачного мерцания. Зачем? Он не мог ответить... Толян лишь понимал, что однажды он уже видел этот сон, но забыл что-то важное, и если доплывет, то вспомнит, и тогда... На этом мысль обрывалась, но свет становился все ближе, ярче, и вдруг... его перечеркнул дикий, пронзительный крик. Толян резко сел в кровати. Крик продолжался. Он зажмурил глаза и обхватил голову руками. Это конец, – понял Толян. Кошмар перенесся из сна в явь...

– Ой ма-амочки-и-и! – вдруг ясно различил он голос жены. Толян вскочил и безумными глазами уставился в темноту.

– Чего, Люсь? Ты чего? – стал он тупо повторять, догадавшись, в чем дело, и от неожиданности впав в ступор. – Что, уже? Люсь? Началось? Так я это... Сейчас...

– Быстре-ей, – крик превратился в стон.

– Люсь, я мигом... Сейчас... – Толян засуетился, беспорядочно бегая по квартире, напяливая на ходу штаны и рубашку. – Поехали... Держись за меня... Вот так...

Коридор перед родильным отделением насчитывал тридцать семь шагов в длину и восемь с половиной в ширину.

«Надо было сказать... – думал Толян, представляя, какой шок ожидает жену, если вдруг... – С другой стороны, зачем пугать раньше времени... Хорошо, что она ничего не знает. Пусть родит, а там видно будет...»

Он тяжело вздохнул и опустился на расшатанный стул.

«А может, фигня это все? Ну с чего, с какой стати?» – Толян вскочил и снова принялся ходить взад-вперед. «Современная... медицина... бессильна... – в такт шагов зазвучал в мозгу голос профессора. – Я... не осуждаю... не осуж...» Хриплый прерывистый вопль, долетевший из-за двери, заставил Толяна вздрогнуть. Он остановился и прислонился спиной к холодной белой стене. Напротив, как на киноэкране, крупным планом высветились брезгливые лица врачей, глаза жены, когда она увидит появившееся на свет маленькое чудовище... И во всем этом будет виноват он, он, он... «Мы не знаем причины... Медицина бессильна...»

Толян почувствовал слабость. Коридор качнулся и поплыл перед его глазами, а впереди, точно так же, как во сне, замаячило что-то светлое. Он встряхнулся и беззвучно выругался. Что с ним? Лампочка это. Всего лишь обыкновенная лампочка... Но неясное ощущение чего-то забытого снова вернулось, настойчиво сверля мозг и направляя мысли по замкнутому кругу.

Послышался новый вскрик, гораздо громче и жалобней первого.

«Так все поступают, – услышал Толян внутри себя дрожащий, гаденький голос. – Все равно они погибают в первый год жизни... И никто ничего не узнает...»

Протестующий писк младенца, неведомой силой вырванного из своего уютного мира и выброшенного в неизвестность, резанул по ушам. В глазах у Толяна вдруг защипало, будто вместе со слезами выплеснулись наружу его горькие и едкие мысли.

«А может... Что, если попробовать?... Профессор сказал, что не исключает возможность...»

Толян бегом бросился в ярко освещенный конец коридора, туда, откуда сквозь голоса и металлический лязг инструментов доносился громкий плач ребенка. Он чувствовал, что ему вот-вот удастся вспомнить то важное, что ускользнуло во сне. Он ведь знает ответ, елы-палы, надо только напрячься и вспомнить...

ГРОМОВ Александр Витальевич родился в 1967 году в Подольске. Закончил Литературный институт им. А. М. Горького. Служил в Афганистане. Автор двух прозаических книг. За повесть «Роман, который мне приснился» удостоен в 1998 году Всероссийской премии «Русская повесть». Член Союза писателей России. Живет в Самаре.

Валерке перевалило за сорок. И живет он сейчас уютной семейной жизнью, имеет в поселке небольшой домик с электричеством, газовым отоплением и водопроводом, а вокруг домика небольшой полисадничек, совсем небольшой, даже по меркам поселка – крохотный, но Валерку он вполне устраивает. Там растет несколько яблонь, вишен, растет всякая овощ, пусть в небольшом, но, как считает Валерка, достаточном количестве, продавать он ничего не собирается, и все идет на домашнее хозяйство. Есть и уголок под картошку, тоже невеликий – Валерка собирает с него мешков пять-шесть, но ему хватает. А в дальнем углу полисадничка стоит банька, тоже не ахти какая, но аккуратненькая, обитая изнутри плотно подогнанными сосновыми рейками, по которым для пущей красоты Валерка прошелся паяльной лампой, оставив по всему интерьеру темные тигриные полосы. К баньке пристроен летний душ с большим железным баком наверху.

За день вода в баке становится теплой и какой-то усталой, словно это она – вода – лопатилась весь день на заводе, а не Валерка.

Валерка на все руки мастер, и на заводе, что стоит сразу же за поселком, его ценят, потому и про бак, когда Валерка приволок его с завода, никто слова не сказал. Да и бак-то на заводе все одно валялся за ненадобностью, так как был прохудившийся и не находил применения, а Валерка бак в порядок привел и над душем приладил, ну так и пусть, кто против, бак-то на заводе все равно гнил.

После того как Валерка, придя с завода, постоит под душем, он идет в дом и наворачивает ужин. Ужин, правда, скорее похож на обед, потому как состоит из первого, второго и третьего, и ест Валерка с удовольствием и много, и потому что устал, и потому что жена его Юлька, которая на шестнадцать лет младше, просто чудо что за хозяйка, все у нее в руках так и горит – повезло ему с женой. А как ведь родственники были сначала против, а он вот настоял и – слава Богу. Поев, выходит Валерка в полисадничек с ненаглядной дочкой своей, которой четвертый годок, Катенькой, садится на устроенное на манер диванчика заднее автобусное сиденье – тоже, говорят, оно на заводе пропадало, так кто же против, чего там только на этом заводе даром не пропадает, ну значит, уважают Валерку, а как же иначе, это тебе не какой-то гаечный ключ, а сиденье под диван, его-то в кармане не вынесешь, – и играет с дочкой. Тут Юлька забирает Катьку спать, а Валерка поливает из длинного черного шланга палисадник, а полив, вновь усаживается на диванчик и наблюдает оставленные после захода солнца небесные краски. А там и звезды появляются, и если Юлька со всем дома управилась, то и она выходит к мужу, и так они сидят какое-то время и иногда что-то обсуждают про домашние дела, а иногда молчат. А потом идут спать. Вот такая прекрасная жизнь теперь у Валерки.

Но жизнь такая, понятое дело, сразу и за просто так не начинается. По молодости Валерка был шалопаем и, как называла мать, «непутевым», потому как колобродил Валерка в молодости по всей стране. Уехав сразу после школы поступать в институт, оторвался от родных корней, и понесло его, замотало как щепку. Институт Валерка бросил на третьем курсе и для начала попал в армию, а именно на Дальний Восток, где служил на подводной лодке. После уехал в Сибирь, где и на БАМе поработал, и геологом по тайге пошастал, и даже охотником был какое-то время. Затем кидануло в другую сторону – аж в Ленинград, там он два года неизвестно где жил и на что существовал, но в итоге попал в тюрьму за убийство. Только убийство было не совсем умышленное, а в момент драки, и убийство, собственно, произвел не валеркин кулак, а спинка кровати, об которую покойник саданулся башкой. Но спинку кровати какой же дурак судить будет, поэтому судили Валерку. Судьи, разумеется, учли и то, что это была просто драка, а не какая-нибудь поножовщина, и про спинку кровати тоже учли и то, что Валерка был под влиянием наркотических веществ, то есть не совсем вменяем, – а у нас ведь как, если человек невменяем, то есть не соображает что делает, так и спрашивать-то с него нечего, другое дело, если все обдуманно и по трезвянке, это вот действительно бандюга, а по пьянке, ну что ж... ну не в себе был человек – в общем, судьи и это учли и дали Валерке, ввиду его полного раскаяния совсем минимальный срок, да и тот он до конца не высидел, потому как вел себя в тюрьме правильно, режима не нарушал, и как только началась перестройка, его, как, видимо, ценного для перестройки кадра, сразу же выпустили, и Валерка махнул в Среднюю Азию. Он там прижился и, может быть, так бы и вкалывал в одной стройконторе, если бы не случился один факт – было Валерке видение.

Курили как-то после работы у одного из дружков «дурь» – надо сказать, что к наркотикам Валерка пристрастился давно и хотя в родном поселке никто до сих пор не мог взять в толк, чего он нашел такого в этой тридевятой Средней Азии, то это, в общем-то, их поселковое дело, – и курили в этот раз много и действительно до дури, то есть уже и «ха-ха» словили и подраться кто-то успел и тошнота уже стала появляться, и Валерка, чувствуя «отходняки», ушел в другую комнату и повалился на пол. А уснуть он не мог – все кружилось и было плохо. Он просто лежал с открытыми глазами, и закрыть их было никак нельзя, потому что тогда начинались боли в голове. И вдруг он увидел, что изображенный на висящей в дальнем углу картине человек вдруг нахмурился, строго посмотрел на Валерку, седая с проплешиной голова закачалась, а пальцы правой руки, приготовленные для благословения, превратились в один строго вытянутый перст, и старичок, погрозив Валерке, вроде бы проговорил: «Вот я тебе задам». И Валерка сразу пришел в себя. Поседев некоторое время на полу, он кивнул, как бы с чем-то согласившись, и потихоньку вышел из приятельского дома, а на следующий день рассчитался со стройконторой и подался в родные края. И правильно, между прочим, сделал, потому что Средняя Азия как раз объявила себя самостоятельной и на все способной территорией.

В общем, вернулся Валерка под родительский кров и встречен был, как и подобает блудному сыну, торжественным пиром. И поразил всех на этом пиру Валерка не своим иссушенным, вобравшим все пришедшиеся на его долю страсти и мытарства видом, и не похожим на маленький овражек шрамом над правым виском, а тем, что пить не стал вовсе, а выпил только две, ну от силы три рюмки, и больше – ни-ни. И весь поселок справедливо решил, что на этом Валеркина бурная молодость завершилась. А отдал той молодости Валерка ровно двадцать годков.