Чтение онлайн

В доме все уже спали, только в горнице тускло посвечивала керосинка. У стола, склонившись над шитьем, сидела мать. Она вздрогнула на дверной скрип и подняла голову.

— Что ж поздно так, доченька?

— Ой, мамочка, — голос Сашеньки дрожал, — что же там делается?!

Мать испугалась ее вида, но подавила в себе готовый вырваться крик. Дочернино лицо было бледнее стены, темные глаза широко раскрыты.

— Сядь, посиди, — засуетилась мать, — вот попей холодной водички.

По тому, как звякала о зубы кружка, мать понимала, что дочка там, в окопах, видела, но начни жалеть — еще хуже расстроишь. Пусть уж так отойдет. Нагрела воды, принесла оцинкованное корыто, помогла раздеться, выкупала.

— А это что? — словно сонная, спросила Сашенька, когда мать надевала на нее блузку.

— Новую вышила тебе, — сказала мать, — как обещала, ко дню рождения.

— Сегодня разве? — чуть удивившись, но тем же отрешенным, усталым голосом спросила дочь.

— Сегодня, сегодня, — кивала мать. — Пятнадцатое августа. Четырнадцать годков тебе.

Сашенька сидела у стола, обхватив голову руками.

Мать что-то придвинула к ней, накрытое белой тряпкой, теплое, пахучее…

— Может, попробуешь? Твои любимые спекла, с абрикосами…

Девочка машинально потянулась к тарелке, надломила один пирожок.

— Ой, мамочка, — жалобно застонала она, — плохо мне, в животе болит…

— Ну положи, не ешь, — тяжело вздохнула мать, — пойдем на воздух.

На пороге девочка вдруг икнула и скорчилась, ее начало тошнить.

— Ничего, ничего, доченька, пройдет, — поддерживала ее за плечи мать, — это бывает. — А про себя ойкнула: «Господи, да за что же ребенку-то такое наказание?»

Спазмы у девочки были долгие и болезненные. Мать то и дело подносила ей холодной воды, заставляла пить через силу.

— Все, больше никуда не отпущу, — укладывая Сашеньку в постель и чувствуя, как ту бьет дрожь, говорила мать. — Хватит, насмотрелась. Вам с Таськой уходить надо. У нас родственники есть в Запорожье и в Донбассе. Все-таки город, легче схорониться. А тут хутор — все на виду.

— Я-я н-никуда не п-поеду, — бормотала девочка.

— Ну, хорошо, хорошо, — соглашалась мать. — Утром гуртом побалакаем.

Перед рассветом под окном хаты Кондрашевых затопали тяжелые солдатские ботинки, раздался беспокойный стук в стекло и хриплый мужской голос позвал:

— Медсестру можно?

Анастасия Тимофеевна нащупала ногами шлепанцы, накинула платье и направилась в сенцы. По хриплому застуженному голосу она узнала бойца, который приходил днем за дочкой в лесополосу. Снимая крючок у дверей, женщина сердито жаловалась в темноту:

— Хоч ночью бы дали дитю отдохнуть. Какая она вам медсестра?.

— Мамаша, простите, — подбежал к открывающейся двери солдат. — Раненые с берега. Некому перевязать…

— Не пущу, — сказала женщина. — Еле заснула. Стошнило ее, чуть всю не вывернуло. Ребенок же… надо жалость иметь. Лучше я уж сама пойду…

— Шину сможете наложить?

— Какую такую шину?

— Ну, если рука перебита или нога?

— А, — вспомнила женщина, — досточки такие с двух сторон. Не-е, не смогу. — Она поднесла пальцы ко рту и тяжело вздохнула.

Солдат рукой придерживал дверь, боялся, как бы хозяйка не закрыла и не оставила его без ответа.

— Мамаша, поймите, люди же помирают…

— Еле заснула, — горестно покачала головой женщина и с неохотой пошла в комнату.

Сашенька не хотела вставать.

— Там опять за тобой, — гладила дочку по теплой щеке мать.

— Я спать хочу, — бормотала Сашенька, натягивая одеяло на голову.

— Что поделаешь, доченька, — тормошила ее за плечи мать, — потом отоспишь. Надо иттить. Я сейчас и Таську подыму, она подсобит…

…Хата, в которую солдат привел полусонную девочку, была полна хрипа и стона. Девочка открыла дверь и отшатнулась:

— Я боюсь, дядя…

— Ну что ты? — уговаривал ее красноармеец. — Днем под обстрелом не боялась. Давай руку, я рядом буду, помогу.

Они вошли в душное, со спертым воздухом помещение.

— Потише, робя, зубами-то скрипите, — попросил красноармеец. — Только сестренку пугаете.

Стоны заметно поутихли.

— Окна бы открыть, — сказала Сашенька.

— Ни-ни, — замотал головой боец. — Он на свет прицельным бьет, а то бомбанет. Потерпят…

Пришла Тася с подружкой Дусей Песоцкой. Дело пошло быстрее. Когда рассвело, в хату заглянул командир. Этот был похож на того, которого по книжкам представляла Сашенька. Хоть и не в кожанке, но высокий, молодой и пистолет на боку. Командир осторожно переступил через ноги двух девчат, что спали в сенцах сидя, положив головы друг дружке на плечи. Третья, самая меньшая, ползала по комнате на коленях между ранеными и поила их молоком из кружки.

— Угости молочком, — попросил командир.

— Там, на окне, кружка, — сказала девочка.

Командир зачерпнул из ведра, задвигал кадыком, крякнул от удовольствия и со стуком опустил пустую посуду на подоконник.

— Сейчас телеги подадут. Погрузим раненых — и в медсанбат. Поможешь до места довезти, и все, — командир сообщил об этом, как о решенном деле. — Спасибо, дочка. Выручила. Благодарность объявим. Понравилась ты нашим, особенно комиссару. Видно, говорит, что человек с совестью. Была бы чуть постарше, взяли бы с собой, зачислили на довольствие, форму выдали. Как, отпустила бы мамка?

Со двора донеслись звуки подъехавшего обоза: тележный скрип, стук копыт, людской говор. На пороге хаты показался пожилой солдат в телогрейке, с кнутом в руке.

— Прибыли, товарищ командир, — он неловко поднял к виску согнутую ладонь, отдавая командиру честь.

— Ну, будем поднимать, — словно бы советуясь с Сашенькой, сказал командир.

— Вы пока перенесете, я домой сбегаю, — торопливо подхватилась девочка. — Я быстро соберусь.

Сашеньке было приятно, что и комиссар, и командир похвалили ее. Но нечто большее, чем простая человеческая благодарность двигало сейчас ею. Раньше, когда она помогала теткам возиться с больными, было в ее действиях что-то от детского любопытства, от игры в доктора. Сейчас произошло другое. Без нее не могли обойтись, она почувствовала себя взрослым, необходимым человеком. С ощущением значительного превосходства девочка переступила в сенцах через ноги спящих девчат и побежала домой.

Вскоре она вернулась. Командир приветственно кивнул Сашеньке, указал на переднюю повозку. С покрытых соломой и шинелями телег смотрели на маленькую медсестру раненые. Голова ее была низко, по самые глаза, повязана цветастым платочком, в руках девочка держала свой неизменный портфель и узелок с харчами.

Тася и Дуся, обе заспанные и озябшие от утреннего тумана, стояли в обнимку у причелка хаты.

— Ты куда? — крикнула младшей сестренке Тася, видя, что та устраивается на телеге.