Чтение онлайн

Когда через несколько дней мы вновь пришли к Герасимовым, я не сразу узнала Мурашу. Она лежала на диване бледная, голова ее была туго перевязана мокрым полотенцем – снова начались страшные, доводящие до потери сознания припадки головной боли. Разговаривала она мало и неохотно, всё больше слушала, редко смеялась – в ней словно погасло что-то.

– Что случилось?

– Должны были привезти из милиции ее паспорт, и вот до сих пор не привезли. Мураша твердит, что ее снова арестуют. Мы не знаем, как ее успокоить, – ответила Валя.

Друзья делали всё, что могли. Приезжал Фадеев и, чтобы отвлечь ее, читал новые главы из романа «Молодая гвардия», Сергей Герасимов предлагал устроить Мурашу на «Мосфильм». От работы она не отказывалась, но говорила, что хочет немного отдохнуть.

Мы не знали тогда, как мучили ее в тюрьме, пытаясь заставить подписать ложные показания на друзей и близких. Ей не давали пить, спать, ее заставляли стоять до тех пор, пока не начинала идти кровь из почек. Мураша ничего не подписала.

– Второй раз я этого не выдержу, – сказала она сестре.

Мураша почти не выходила из дому, не хотела никого видеть. Юрий Николаевич почти каждый день звонил ей по телефону, но когда говорил, что хочет повидаться, Мураша ссылалась на головную боль и просила повременить с приездом.

Утром в понедельник 4 декабря Юрий Николаевич собрался в город по делам. Мне оставались считаные дни до родов, на улице морозно, скользко, в троллейбусе толкотня, да к тому же дети простужены… Я решила остаться дома.

– Закончу дела, зайду к Герасимовым, – сказал Юрий Николаевич. – Если задержусь, не беспокойся…

Шел обычный день, наполненный детским плачем и смехом, раздумьями о том, что приготовить на обед и как разогреть воду для стирки, – электричество выключили, газа нет. Сладкий тенор Виноградова уже несколько раз пропел по радио и «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат», и «Старинный вальс “Осенний сон”». День как день.

Раздался звонок. Я удивилась: Юрию Николаевичу еще рано, а в эти дневные часы редко кто заходил. На пороге стояла Тамара Федоровна Макарова. Разрумянившаяся с мороза, в сером каракулевом пальто и такой же шапочке, она была празднично красива, но в ее ярко-синих глазах тревога и горе. Это сочетание праздничности и отчаяния сразу испугало меня.

– Юра дома?

– Что случилось?

– Мураша умерла…

– Умерла? – Не отдавая себе отчета, откуда пришла эта мысль, я спросила: – Самоубийство?

– Не знаю, нет… да… – бессвязно пробормотала Тамара Федоровна и испуганно попятилась к двери. – Так вы скажите Юре, Сережа просил…

– Но он туда пошел, он уже всё знает! – в отчаянии крикнула я, и Тата, которая сидела у меня на руках, залилась испуганным плачем. – Когда это случилось?

– Вчера утром.

– Она дома?

– Нет, ее увезли на вскрытие. Большая опухоль в мозгу…

Тамара Федоровна ушла не попрощавшись, а я ходила по комнате, успокаивая плачущую девочку, ударяясь животом о мебель и не чувствуя боли.

– Мураша нашу Тату так и не посмотрела, – послышался откуда-то из-за шкафа не по-детски грустный и утративший свою обычную звонкость Машкин голос.

Поверить в то, что случилось, было невозможно. Самоубийство не вязалось со всем обликом Марианны.

Но таково свойство человеческой природы – беспокоиться о живых. Я не находила себе места, представляя, в каком состоянии сейчас Юрий Николаевич, ругала себя за то, что отпустила его одного. «А вдруг я его никогда не увижу?»

Он вернулся скоро.

– Я знал, что ты тревожишься, – сказал он безразличным голосом. – Но человек – скотина, он всё переживет. Даже такое. Не бойся за меня и побереги себя. Сейчас это главное…

В этот вечер мы ни о чем не разговаривали. Молча легли в постель, молча не спали, иногда молча обнимали друг друга.

Утром я спросила:

– Отравилась?

– Повесилась. Повесилась в сортире. – И вдруг, обращаясь к самому себе, сказал с несвойственной ему жестокостью и даже грубостью: – Твоя первая любовь повесилась в сортире, понимаешь! Кто в этом виноват? Кто?!

На похороны Юрий Николаевич не пошел. Я не пустила его. Да он и не настаивал. Он жил словно во сне: ел, гулял, читал Чехова, иногда даже играл с детьми. Но не работал. Несколько дней не прикасался к своим рукописям. И не плакал. Это было страшно, я боялась отойти от него хоть на минуту.

8 декабря мы пошли в консерваторию. Выступал симфонический оркестр. Большой зал освещен тускло – идет война. Поблескивают золоченые рамы портретов, чему-то хмурится Бетховен, улыбается Моцарт, о чем-то мечтает Шопен. Исполняли Четвертый концерт для фортепьяно с оркестром Листа. Музыка забирала целиком, уводила куда-то, не отпускала. Она вдруг заполнила собой зал, город, всю жизнь. Сидеть было неудобно, младенец толкал меня изнутри, в высоких валенках неуклюже и жарко. Но музыка, гениальная музыка Листа не позволяла думать ни о чем, кроме как о ней, музыке.

Я взглянула на Юрия Николаевича. Он сидел неподвижно и прямо, точно окаменев. Твердый воротник гимнастерки подпирал его шею. Морщины вокруг глаз разгладились, лицо стало молодым, седина только подчеркивала эту неожиданную молодость. По щекам его катились крупные слезы.

А на следующую ночь Юрий Николаевич отвез меня в родильный дом. Но час проходил за часом, ребенок не рождался. Я так тревожилась за Юрия Николаевича и так хотела поскорее вернуться домой, что решила ускорить прибытие младенца в наш исполненный треволнений и еще далеко не благоустроенный мир. Дождавшись, когда все ушли из палаты, я влезла на подоконник и спрыгнула на пол – так несколько раз. Потом припомнила уроки школьной гимнастики и провела несложное, но энергичное упражнение: бег на месте. В результате через двадцать минут, то есть 10 декабря в 20 часов по московскому времени, в день рождения Юрия Николаевича, у нас родилась еще одна дочка.

«Ты сделала мне такой подарок, – шутя писал Юрий Николаевич, – что я не могу не ответить любезностью на любезность и потому называю ее Лидочкой…»

– Может, назовем Марианной? – спросила я, вернувшись домой.

– Не могу, слишком всё болит.

18

А теперь я позволю себе забежать вперед. 30 июля 1952 года мы решили ознаменовать десятилетие нашей совместной жизни длительным автомобильным путешествием. Зима 1951/52 года была трудная: болезни, напряженная работа, общественные и домашние заботы. Лето тянулось дождливое и прохладное. Нам хотелось отдохнуть, побыть вдвоем, погреться на крымском солнце.

Мы посетили Ясную Поляну и Спасское-Лутовиново, проехали по местам боев на Орловско-Курской дуге, осматривали музеи Орла и Харькова, купались возле знаменитой Днепровской плотины, бродили по заповедным рощам Асканьи-Нова.

Путешествие выдалось веселое, со множеством приключений. Короче говоря, мы были счастливы, и нам никто не был нужен.

В сумерках подъезжали мы к Алуште. Шофер отправился искать место ночевки. Юрий Николаевич быстро шел узкими, по-летнему нарядными улицами Алушты и тянул меня за руку. Я чувствовала, что он чем-то взволнован. Солнце уходило за море, над морем вставала луна. Небо разделилось на две половины: голубую и розовую. Море тотчас отразило небо и стало голубым и розовым. Мы прошли по набережной, спустились на пляж. Шуршала под ногами галька, мягко шлепались волны о твердый, влажный песок. Быстро темнело. Луна поднималась, становилась меньше, желтела, голубела, белела. Она изо всех сил старалась не пустить на небо звезды, и все-таки они проступали, холодные и круглые.

Мы сели на песок. Он был теплый, а если зарыть руку поглубже, совсем теплый. Не знаю, сколько времени сидели мы молча, но вдруг Юрий Николаевич заговорил взволнованно и тихо:

– И тогда был такой же вечер, освещенные закатным солнцем розовые домики Алушты, а потом так же взошла луна и вот так же по-своему перекрасила мир и придвинула скалисто-светлые горы. И так же здесь возле пристани шло гулянье. Я твердил адрес Мураши, сообщенный мне Валей, я обращался к каждому встречному и спрашивал, как туда пройти, и, не дослушивая, спрашивал у другого… И вдруг, сойдя с дощатой пристани, я сразу увидел ее перед собой. Нет, она не ждала меня, я приехал неожиданно. Мы не виделись почти год, с той далекой ночи на Екатеринбургском вокзале, когда в момент последнего прощания я наконец-то поцеловал ее и из души моей вырвалось неуклюжее признание. Тогда я обещал ей, что приеду в Крым, обязательно приеду. И вот приехал и привез свою первую повесть, приехал просить ее стать моей женой…

Мураша была в незнакомом мне белом с черными узорами платье из какой-то прозрачной материи. Ее окружали юноши и девушки, им было весело. «Мураша!» Она взглянула на меня, шагнула ко мне. Она обрадовалась, обрадовалась! Она протянула мне свои милые горячие руки, и я прильнул к ним…

Юрий Николаевич замолчал, откинулся на песок и, заложив руки за голову, долго смотрел на луну, летящую уже где-то совсем высоко и перебросившую через море свой серебряный след.

– Она засмеялась тогда. Я больше всего боялся этого смеха, боялся, что наш разговор попадет в привычную колею веселой насмешливости… И я увел ее от людей, толпившихся на пристани, вот сюда, к морю, на пляж…

Он встал, подошел к самой воде, прошелся по твердой, утоптанной волнами песчаной кромке, нагнулся и погладил ладонью выбежавшую ему навстречу легкую волну. Потом вернулся и, гладя меня по голове, так же, как только что гладил воду, продолжал:

– Я рассказывал ей обо всем, что громоздилось в моей душе. Это был бессвязный рассказ. Я тут же развязал вещевой мешок и вытащил свою изрядно помятую рукопись. Вот тут бы ей и засмеяться. Ведь это и вправду было смешно – я повергал свою рукопись к ногам любимой, как сокровище и трофей. Но она не смеялась…

– Милый мой дружочек, – вдруг обратился он ко мне, – ведь всё было так, как сейчас: и чешуя лунной дорожки, и освещенные луной алуштинские горы. Помнишь, у Бунина: «Всё как прежде, только жизнь прошла…» Но я счастлив. Счастлив прошлым, счастлив настоящим. Прожита трудная жизнь, но я счастлив! – еще раз повторился он.

Мы никуда не ушли, мы долго лежали на теплом мягком песке, который к утру стал совсем холодным. Мы разговаривали и засыпали на полуслове. Может быть, мы никогда не любили друг друга так, как в эту ночь, это была та грань счастья, за которой начинается грусть. Мы встречали рассвет и глядели, как солнце выкатывается из-за гор, рыжее и лысое, небо становилось сначала желтым, а потом голубым, и море послушно повторяло его окраску. Начался легкий прибой, и мы купались, наслаждаясь покалывающей рассветной свежестью воды. Нам казалось, что нет у нас никаких забот и что мы еще очень молоды.

А через час мы уже ехали дальше. Впереди были Гурзуф, Ялта…

– Ты напишешь то, что рассказал мне ночью?

– Не знаю… Если руки дойдут. Впереди третья книга трилогии, работа в архивах, поездки.

– Нет, ты обязательно это напишешь!

– Ну если ты так уверена, значит, напишу. И он написал. Написал повесть «Поездка в Крым», последнее произведение, увидевшее свет при его жизни.

Из дневника. 17 октября 1958 года:

«Пишу всё в той же комнате, в Доме творчества. Вещи уложены, сегодня в 2 часа отбываем в Москву…

…Сегодня утром видел сон, будто я рассматриваю карточку Саши Ф., на которой он снят в кепке с большим козырьком, в профиль и весь обращен к кому-то, кого я на карточке не вижу. К кому же? И вдруг на карточке я внизу заметил край платья и почему-то думаю, что это Мурашино платье… Тогда я ставлю карточку наискосок и постепенно, как если бы она была за рамкой, что возможно только во сне, вижу ее в черном бархатном платье, худощавенькую, как в ранней молодости, и она с милой усмешкой смотрит на Сашу, который ей что-то рассказывает. Тогда я начинаю ей делать знаки, как если бы она была за стеклом, и она смотрит на меня – неторопливо поворачивает ко мне глаза и не узнает, не узнает.

“Это я, – говорю я. – Я, старый и беззубый, но это я…” – Тогда она с недоумением обращается к Саше, с недоумением кивая на меня: кто-де такой? Не узнает!

И я начинаю искать в комнате (кажется, на Покровке, 3) свою какую-нибудь фотокарточку, относящуюся к молодости, чтобы им показать ее, что-де это я… Не нахожу, просыпаюсь взволнованный, огорченный и обрадованный, что повидался с ними…»

Счастлив тот, кому дано в жизни пережить такие чувства…

Истинные чувства бессмертны. И я горжусь, что мои дети бережно следят, чтобы возле скромной плиты над прахом Марианны летом всегда стояли живые цветы, а зимой – хвойные ветви…

19

В жизни каждого человека бывают мгновенья абсолютного счастья. Память, как фотоаппарат при вспышке магния, навсегда сохраняет все внутренние и внешние обстоятельства, сопровождающие это ощущение.

Обычно такие минуты исторгают из человеческого сердца признания любимого человека, первые шаги ребенка, музыку или стихи. Но, оказывается, будничный голос заместителя председателя Моссовета тоже обладает способностью повергать людей в бездну блаженства. Так случилось с нами 27 июля 1945 года. Заместитель председателя Мосгорисполкома трудящихся товарищ Гранаткин совершенно спокойно, будто ничего не происходит, сказал по телефону Юрию Николаевичу:

– Вам постановили квартиру Можете получить ордер.

Через час ордер был у нас в кармане, и мы, пересаживаясь с автобуса на трамвай, добирались до Хорошевского шоссе. Первая наша квартира! В ней две маленькие, по тринадцать метров, комнаты – розовая и желтая, в квартире нет ванны, газа и центрального отопления, а кухонька всего три метра. Крашеные полы еще пахнут и липнут, стекла забрызганы мелом, ручки на дверях привинчены не в ту сторону, но нам всё это кажется неслыханным великолепием. Мы долго молча стоим на пороге.

– Юрочка, это, конечно, не Ясная Поляна, но уже почти Хамовники…

– Когда будем переезжать?

– Завтра.

– Прекрасно. Завтра двадцать восьмое, а тридцатого – наш денек, устроим новоселье!

Мы торопимся домой укладываться, перебираемся через кучи строительного мусора и щебня, белая пыль летит из-под наших ног, оседает на волосах и одежде. Крикнул паровоз на окружной железной дороге. Как хорошо! – теперь, просыпаясь по ночам, мы будем слушать токот проходящих поездов и мечтать о путешествиях. Звенит трамвай, и это прекрасно! – напоминает детство. Даже близость Ваганьковского кладбища приводит нас в восторг, здесь сто лет назад юноша Герцен впервые понял, что любит Наташу Захарьину. А бега? Прожив пять лет напротив бегов, мы ни разу там не побывали, но в тот вечер были уверены, что будем посещать их ежедневно.

На другой день в два часа дня мы погрузили на полуторатонку наше имущество – это было несложно, багаж едва занял половину кузова. Юрий Николаевич уселся с шофером, а мы с мамой, детьми и няней прибегли к услугам муниципального транспорта и заполнили собой вагон трамвая номер 31, который доставил нас из Кутузовской слободы на Беговую.

Когда мы подошли к нашему седьмому корпусу, грузовик пыхтел возле крыльца, но вещи почему-то не разгружали. Юрий Николаевич бродил возле дома растерянный и огорченный. У входа в квартиру, подбоченясь, стоял коренастый человек в рабочем комбинезоне и неустрашимо смотрел на нас.

– Понимаешь, чушь какая-то, – виновато сказал Юрий Николаевич. – Он говорит, что дом сдан, но не принят.

– Не принят? – изумилась я. – А кому же он в таком случае сдан?

– Да, гражданочка, комиссии не было, понятно? Если вы въедете и попортите что, его могут вообще не принять. Так что, дочка, денька через три пожалуйте.

– Через три? – меня охватило бешенство. Решительным шагом направилась я к новоявленному Михаилу Архангелу, не желавшему пустить нас в рай, и, схватив его за шиворот, оттолкнула в сторону.

– Немедленно разгружайте вещи! – крикнула я оторопевшему шоферу.

Юрий Николаевич побелел от неожиданности.

– Что ты делаешь, ведь он не виноват!..

– Никто не виноват. Носите вещи в дом! – упрямо повторила я.

– Ну, товарищ майор, и бабу ты себе нашел, – ворчливо, но добродушно и даже с оттенком уважения пробормотал пострадавший. – Даром, что молодая, a здорова́. Теперь за все непорядки пущай она ответственность несет…

Бешенство мое тут же прошло, и я не смогла удержаться от смеха. Глядя на меня, засмеялись все, даже строгий блюститель закона.

– Давай пособлю, бешеная, – грубовато сказал он.

А через два часа приехала комиссия и приняла сданный месяц тому назад дом.

Устроились мы на новом местожительстве быстро – по сути говоря, устраивать-то было нечего. Застелили постели, накрыли рукописи какими-то, как Юрий Николаевич говорил, «тряпочками», книги сложили на пол, полок не было. Маша и Тата гуляли по двору, изучая географию неизведанной местности, маленькая Лола спала под окном в коляске…

Одно беспокоило нас: мы пригласили на новоселье, то есть на послезавтра, человек сорок гостей. А деньги, которые должны были получить в издательстве, не выплатили. «Банк не дает», – неумолимо отвечала бухгалтерия.

– Странно, – меланхолично заметила мама. – Раньше, когда владелец банка понимал, что в банке нет денег, он стрелялся, а теперь спокойно говорят: «Приходите в пятницу».

Что было делать? Новоселье приближалось неумолимо. Единственная ценная вещь в нашем хозяйстве – черное кожаное пальто Юрия Николаевича, купленное еще в начале тридцатых годов. Это пальто всю войну мы носили вдвоем, летом к нему пришивали погоны, и оно служило Юрию Николаевичу вместо плаща. Зимой, когда он переходил на зимнюю форму одежды, то есть надевал шинель, погоны спарывали, я подметывала ватник, и пальто исправно исполняло роль шубы.

– Продадим пальто! – решительно сказала я. – До зимы далеко, не пропадем!

– Теперь-то, когда есть где работать, конечно, не пропадем! – согласился Юрий Николаевич.

На другое утро мама отнесла пальто в скупку и получила за него 1500 рублей.

Мы приволокли из домоуправления длинные столы и скамьи. Сервиз нам одолжила машинистка Анна Соломоновна Брауде. Ножи и вилки – ну разве это обязательно, чтобы у каждого гостя были свой нож и своя вилка?

Народу собралось так много, что некоторым гостям пришлось сидеть на крыльце и получать еду через окно, благо, квартирка наша находилась на первом этаже двухэтажного коттеджа. Нельзя сказать, чтобы столы ломились от яств, а головы кружились от обилия напитков, ведь еще и трех месяцев не прошло, как окончилась война. Но зато от смеха и шуток раздвигались стены, и выше становились потолки.

Друзья радовались за нас и наступившему миру, радовались тому, что собрались на первое после войны новоселье. Мы вспоминали погибших и пили за здоровье живых. Разошлись на рассвете.

Мама и дети спали, утомленные праздничной суетой. Мы с Юрием Николаевичем унесли на кухню грязную посуду, вытащили во двор столы и скамьи, подмели пол.

В комнате чисто и пусто. Мы одни. Наконец-то одни. Мы можем громко разговаривать и не бояться кого-нибудь разбудить…

– Вот мы и дома, – сказал Юрий Николаевич. – Добрались-таки…

– И война кончилась.

– Да, через несколько дней меня демобилизуют, и я получу паспорт, странно…

– И наденешь галстук…

– Вот это меня радует меньше, я даже не помню, как его надо завязывать…

– А пальто-то у нас нет! – весело сказала я.

– Ерунда! «Без необходимого жить можно, без лишнего прожить нельзя», – мудро говорила твоя бабушка. У нас есть всё для счастья. Я часто думаю о том, что Пушкин был не прав, когда писал: «На свете счастья нет, но есть покой и воля»… Счастье есть, есть! А вот насчет покоя и воли… – он с сомнением покачал головой.

Мы обвели взглядом нашу выкрашенную в желтый цвет комнату – розовые рассветные отблески переползали со стены на пол, на книги, сложенные в углу. Голубело небо в окне, ровно гудел самолет, мирный самолет. Да, счастье есть!

– Тихо как, блаженство… – почти шепотом сказал Юрий Николаевич и вдруг громко добавил: – Пойдем гулять!

Мы шли, обнявшись, по неприбранному двору, мимо строящихся домов, без крыш и окон. Стружки шуршали у нас под ногами, взблескивали осколки стекла. В поселке «Света и воздуха», построенном в далекие тридцатые годы, цвели липы, палисадники пахли травой и пылью. Люди еще спали, а город уже просыпался, устремленный навстречу дню. Ветви на деревьях потягивались и распрямлялись, дымился политый ночью асфальт, по Ленинградскому шоссе с мягким шумом прокатывались первые сонные троллейбусы. На бульваре было чисто и пусто, как в нашей комнате. Дымили трубы кондитерской фабрики «Большевик», пахло горячими пирожными. Мы встретили молочницу, купили у нее кружку молока, пили по очереди, и нам казалось, что мы заедаем молоко свежим печеньем, так вкусно пахло вокруг.

Скамейки были еще влажные от росы. Мы сели на одну из них.

– С добрым утром! – сказал Юрий Николаевич, пригнувшись ко мне, и вдруг тут же мгновенно уснул, положив голову на мое плечо.

Я слушала его легкое, ровное дыхание, и у меня тоже слипались глаза, и путались мысли.

Нет, мы не говорили в то утро о том, как будем жить дальше, о том, что ожидает нас в мирной жизни. Мы просто радовались ее приходу и верили, что всё у нас будет. И у нас было всё – любовь, работа, дети, друзья, путешествия…

1

Случалось ли вам проснуться январским солнечным утром одному в загородном доме? За окнами мороз, деревья стоят тихие и неподвижные, небо безмолвно и ярко, и высокие снега тоже ярки и молчаливы. И в доме тихо. Изредка хрустнет уголь в печке да пробежит по стене пестрое солнечное пятно – и снова всё неподвижно, тихо и тепло – покой.

Не вставайте сразу, полежите несколько минут молча, ощущая отдохнувшим за ночь телом блаженную теплоту и мягкость постели, послушайте тишину – и все заботы грядущего дня и горести минувшего отступят от вас, на душе станет безоблачно и покойно, как за вашими окнами, и тепло и тихо, как в доме.