Чтение онлайн

Я всегда больше всего боялась тех периодов, когда Юрий Николаевич заканчивал какую-нибудь большую работу. Казалось, силы иссякли и все болезни только и ждали этого момента, чтобы наброситься на него. Надо было не дать ему сосредоточиться на усталости. Самым лучшим переключением были путешествия. Новые впечатления как бы смывали усталость.

На этот раз мне не пришлось ломать голову над тем, куда ехать. В конце сентября 1947 года в Баку созывался пленум Союза писателей СССР, посвященный восемьсотлетию со дня рождения великого Низами Гянджеви. Юрий Николаевич был одним из делегатов.

Мы решили, что поедем по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси, оставим у родственников маму и детей, а сами съездим в Баку Так мы и сделали. Правда, путешествие сильно усложнилось тем, что в Дзауджикау мы приобрели в букинистическом магазине 87 томов «Энциклопедии Брокгауза и Ефрона». Но там, где трое детей, что такое восемьдесят семь томов энциклопедии? С ними куда меньше хлопот, они спокойно лежат в кузове грузовика, а вот дети… Им всё внове – и снежные горы, и водопады, и пропасти, и остатки старинных башен, и ревущие скачущие реки. Девочки ни минуты не сидят на месте, и мы то и дело хватаем их за платьица, боясь, как бы они не вывалились через борт грузовика, на котором мы совершаем наше путешествие. Вот уже миновали Редант, где так хорошо было трудиться, дальше – Ларе, Крестовый перевал, Пасанаури, Мцхета…

Грузия! Сколько раз засыпала я под бабушкины рассказы о старом Тифлисе, о красивом и мужественном грузинском народе, о его безграничной доброте, щедрости, гостеприимстве!

…В Мцхете мы сделали остановку, зашли в духан при дороге, заказали шашлыки. Я смотрела на маму, лицо ее было печально, казалось, не радуется она встрече с любимой грузинской землей. В 1936 году вот так же приехали мы с ней по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси. Здесь, на станции Мцхета встречали нас Паоло Яшвили и Тициан Табидзе. Мы забрали из рейсового автобуса наши вещи и перенесли их в автомобиль, а сами долго сидели все вместе вот в этом же духане. Сколько было красивых тостов, сколько прочитано стихов! И потом сколько встреч, разговоров, застолий, поездок. Какое это было счастливое лето…

Я взглянула на маму, и она поняла, что мы думаем об одном и том же. В глазах ее стояли слезы.

– Нету их, нет наших дорогих… – чуть слышно проговорила она. – За что?..

В 1937 году Тициан Табидзе был арестован и убит. Паоло Яшвили застрелился, отказавшись отречься от друга.

Тбилиси встретил нас множеством огней. Город лежит в котловине между гор, окруженный электрическим сиянием. Огни взбегают на горы. Вот горстка огней, невысоко над городом – Мтацминда, монастырь Святого Давида, а еще выше вокзал фуникулера. Ползут по горе светящиеся вагончики, вот они встретились посредине и тут же разошлись – один вверх, другой вниз. Такая у них судьба, встретятся на мгновенье и снова прощай! Так и с людьми бывает.

Мы говорим об этом на другой день, стоя в сумерках у могилы Грибоедова. Темный жесткий плющ закрыл стену над склепом, где покоится тело поэта. Бронзовая женщина рыдает над могильной решеткой: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?» Тогда я не могла понять всего отчаяния этого вопроса…

Нет, в тот вечер мы думали не о смерти, а о жизни. В монастыре Святого Давида есть дверь. Железная дверь. Она покрыта краской, но подойдите к ней, и вы увидите, что краска стерта. Сюда приходят женщины, которые хотят, чтобы у них родился ребенок. Надо вслух высказать свое желание, поднять с земли плоский камешек и, плотно прижав его к поверхности двери, провести вверх и вниз. Если камешек прилипнет к железу – желание исполнится. Мало надежды, чтобы камень прилип к отполированной поверхности железа. Но уж если прилипает… Я могу сказать одно: мой камешек прилип. А меньше чем через год, 17 августа 1948 года, у нас родился сын Саша.

15

Лето 1948 года проводили мы в Кунцеве. Это было лето ожиданий и приготовлений. Юрий Николаевич с осени собирался начать писать вторую книгу трилогии о Кавказе. Материалы были собраны, он составлял планы частей и отдельных глав, вынашивал книгу, как вынашивают ребенка. А я носила ребенка в буквальном смысле этого слова и как могла готовилась к знаменательному событию: подшивала пеленки, вязала пушистые, неправдоподобно маленькие чепчики и башмачки.

Юрий Николаевич между делом и, как он говорил, «для собственного удовольствия» писал на основе нартского эпоса сказочную повесть для детей «Сослан-богатырь, его друзья и враги». Материал обжитый и любимый, договорных сроков не было, можно не торопиться. У нас оставалось много свободного времени на прогулки и чтение.

Неподалеку от той дачи, что мы снимали, расположено имение Платона Богдановича Огарева, отца поэта. Старинный желтый дом с белыми колоннами стоял в огромном липовом парке, заглохшие тенистые аллеи спускались к Москве-реке, кое-где белели мраморные статуи, и то, что они были отбитые и грязные, утверждало их древнюю сущность. Мы часто ходили гулять в этот парк и, конечно, говорили об Огареве, вспоминали его стихи. В минувшем веке сюда каждое утро приходил на рассвете лакей из яковлевского дома, что в Староконюшенном переулке, и приносил мальчику Огареву восторженные и наивные письма Герцена…

А по вечерам мы читали вслух «Былое и думы». Высокий накал страстей – любви, дружбы, борьбы, – которым проникнуто каждое слово этой великой книги, волновал нас. Теперь во время дальних прогулок по живописным окрестностям Кунцева, вдоль обрывистых берегов Москвы-реки, мы говорили о Станкевиче и Боткине, о Кетчере и Щепкине, о Белинском и Грановском. Мы подробно проанализировали спор между славянофилами и западниками, отдали должное братьям Киреевским и Самарину, перечитали сочинения Белинского и Аксакова, проштудировали курс лекций, прочитанный Грановским в Московском университете. Мы снова съездили на Воробьевы горы и разыскали место закладки Витбергова храма. Мы очень удивили Федора Васильевича Гладкова, явившись в неурочные часы в Литературный институт, где с благоговением осматривали стены комнаты, в которой тревожной весной 1812 года родился Герцен. Федор Васильевич долго не мог понять, чего мы хотим, а когда понял, то засмеялся и обрадовался.

Из дневника Ю.Н. Либединского:

«22 июня, 9 ч. 20 мин. вечера.

Сегодня в издательстве Тарасенков, Ира, Маша, еще кто-то, – обнаружилось, что только я помню, что это за день. “Скверный день, плохой день…” – твердил Тарасенков. Я ничего не ответил: слишком много гордого, чистого, высокого вызвал из моей души и из души всего народа этот скверный день семь лет тому назад. И то, что вызвано, – еще не выражено, как не выражено и то, что было вызвано к жизни тридцать лет назад…

Жизнь щадит меня, дает мне сроки: ну еще, давай, ну, вырази, скажи…

Я предполагал, что с 1 июня вздохну свободней, но всё время тянутся Нарты, чужие рукописи, снова Нарты и снова рукописи…

Сейчас бесконечный вечер летнего солнцестояния, который мы с Лидой провели в городе. Читаем Герцена “Былое и думы” и от полноты жизни, как в молодости, трудно читать – хочется жить… О, радость жизни взахлеб!»

Хочешь не хочешь, а 15 августа пришлось перебираться в город. Кряхтит грузовик возле ворот, погружены дети, вещи, два кота – Барс и Фырс, – и через полчаса мы в Москве. Надо сказать, вовремя…

«Ночь с 16 на 17 августа.

Лида в родильном доме – только что отвез ее. Страшно, и, что хуже всего, ничего нельзя сделать. Верующие молятся. Кинуться бы и умолять… Ну а что если послать непосредственно – от себя к ней – всю свою душевную энергию? Или тут нужен какой-то невидимый передаточный рычаг?

Еще сегодня (16) я ей диктовал рецензии. Схватки уже начались, а она печатала. Друг мой, друг мой…»

16

«Дорогая Лида! Поздравляю. Спасибо за “крестника”. Сын такого хорошего писателя, как Юра, и такой выдумщицы, как ты, должен быть обязательно актером, художником или поэтом. Хорошо бы поэтом! Целую.

А. Фадеев».

Эту записочку получила я в роддоме вместе с небольшим букетом разноцветных астр. Юрий Николаевич сказал, что Саша улетает за границу и просит передать свои поздравления.

Последнее время с А. Фадеевым мы виделись всё реже. Он часто уезжал и улетал за границу. А когда бывал в Москве, то жил большей частью на даче, в Переделкино, писал второй вариант «Молодой гвардии». Помню, как встретили мы его вскоре после появления в печати статей, критикующих «Молодую гвардию». Юрий Николаевич спросил его:

– Ну, как ты, ничего?

– Ничего… Наверное, всё правильно, но ощущение такое, будто загнали тебе в одно место огромный гвоздь! Начну работать, пройдет. А гвоздь – вот! – И он выразительным жестом показал величину гвоздя.

Юрий Николаевич, не видя его подолгу, скучал и даже немного обижался, что Саша-де забывает старых друзей. Но стоило им встретиться, все обиды словно рукой снимало – подлинная дружба не зависит от того, часто ли видятся люди.

Мне хочется привести здесь одно письмо Юрия Николаевича: