Чтение онлайн

И теперь исчез страх перед уродливыми насекомыми. Пауки под корягами, неясная плеяда мелких копошащихся жучков в коре мёртвого дерева казались структурой такого же общества, как и человеческое. У всех свои заботы, своя цель. На берегу роилась туча комаров, но ни один не подлетел ко мне с Володькой.

— Смотри-ка, у нас решили не пить кровь, — радостно восклицаю я.

— Ты можешь руку засунуть в улей, ни одна пчела не ужалит, — отвечает Володька, внимательно оглядывая речушку. — Искупаемся.

— Давай, — соглашаюсь я.

Мы остаёмся в одних трусах и лезем в воду. Август пригнал похолодание, но пока купаться можно, тем болеевода будто парное молоко. Речушка, что протекает в низине, очень мелкая, можно пешком пройти. Поначалу я боялся, что оказавшись в воде, испытаю панику, но ничего подобного не произошло. Мы вошли почти по грудь, я чувствовал течение не только кожей. Вода будто проносилась сквозь меня.

Как ты? — раздаётся голос Володьки в голове.

Я оборачиваюсь. Он разговаривает не со мной.

Вроде чуть получше, — внезапно отвечает Река. — Но исход пока неизвестен.

Источник, который даёт Реке силы, иссыхает, и в ближайшие несколько лет она может исчезнуть совсем. Информация появляется у меня в голове в долю секунды, в виде знаний, так же, как мысли о целях божьей коровки.

А когда ты точно узнаешь решение Природы? — спрашивает Володька.

Не расстраивайся по мне, — вдруг добрым тоном отвечает Река. — Это лишь удел людей. А когда я высохну: завтра, через несколько дней, через несколько лет — не могу сказать, ибо мы не делим время на промежутки.

Я знаю, — отвечает Володька. — Но мне просто не терпится знать результат.

Я смотрю на него, и проникаюсь обожанием. Я стал элементом огромной системы, частью чего-то огромного, как и Володька. И это так захватывает!

Мы выбираемся на берег, сидим и сохнем, обняв колени.

— Вот это да, — говорю я. — За последние дни я стал будто совсем другим человеком.

— Не будто, а стал, — отвечает Володька, изумрудным взглядом сверля пространство. Его губы искривлены извечной лёгкой улыбкой.

— И мне начинает нравиться, — щурюсь я. — С кем я могу разговаривать?

— Да с кем угодно. С деревьями, с травой, с реками.

— Я пытался поговорить с божьей коровкой, как-то не совсем удачно получилось, — морщусь я.

— Ну конечно, — улыбается Володька. — А с животными вообще можешь не разговаривать. Ничего нового не услышишь. И словами они тебе не ответят. Знаешь, если божьи коровки смогут тебе говорить привет, то им хватит ума и мир захватить. Но ты всегда сможешь узнать, какие чувства испытывает животное и что ему надо. Вот ты же понял, что испытывает божья коровка, которая ползала по твоему колену?

Я не говорил Володьке, что насекомое ползало по коленке, но видимо он умеет глубоко чувствовать сущности и в состоянии прочесть меня как книгу. Опять же, не уверен, что он слышит мысли.

— И всё равно, не пойму, почему животные не говорят? — задумчиво жму губами я. — Они же являются отдельной формой?

— Вообще, разума всего два. Природный и человеческий, — говорит Володька. — А виноват во всём углерод.

— Что это? — хмурюсь я.

— Вещество, которое входит только в живые формы. В животных, в людей. Поначалу Природа была одна. Она делила своё тело на части. Растения, воду, воздух. Это вот то самое, что называется природной сущностью. Потом Природа решила добавить в своих детей углерод. Ну как решила. Сложно применить это слово к Природе. Скорее, это было ей необходимо для эволюции. Тогда она начала пробовать различные формы жизни с добавлением углерода. Конечно же, сразу ничего не вышло. Она перепробовала массу форм тел, массу размеров. В итоге остановилась на человеческой, решив, что это наилучшая форма для передачи своего разума. Так она создала чужую форму и вдохнула в неё жизнь. А все свои эксперименты, то есть животных, оставила в виде промежуточной формы. Разума у них нет. Есть только конкретные цели и задачи. Они прекрасные проводники Природы и её беспрекословные слуги. Они и проводят черту между чужой и природной формой. Наверное, Природа и не думала, что люди — её создания — совсем разучатся её слушать.

Некоторое время я думаю, с содроганием погружаясь в историю сотворения мира, которую имеют право знать только избранные. Потом я ложусь щекой на колено и смотрю на вовкин профиль. Влага с кепки, в которой я плавал, закапала на уже подсохшие ступни.

— И всё-таки, как классно, что ты меня нашёл, — говорю я.

Володька поворачивается и смотрит на меня мудрыми изумрудными глазами, в которых отображается вся Природа. Он молчит, и лишь открыто улыбается.

— И много нас таких? — затаив дыхание, шепчу я.

— Много, — подмигивает Володька. — Очень много.

Потекли размеренные дни, если моё новое состояние можно было, конечно, назвать размеренным. Я всё больше и больше сливался с Природой. Ранее в ней пугала каждая неизвестность, собственно, как и любого человека: хищник, страшное насекомое, катаклизмы. А теперь с каждым днём, с каждым часом я убеждался, что любая природная причуда, способная причинить мне вред, будет обходить меня стороной. Я могу зайти в клетку ко льву, и тот не полакомится мной. Я мог спать на муравейнике или под деревом, кишащим энцефалитными клещами, и ни один из них не вопьётся в мою плоть. И даже мог предсказать любой тайфун или цунами, чтобы обойти это место окольными путями. Чёрт возьми, я неуязвим. Как это заводит!

В школе не раз рассказывали, как кто-то из старшеклассников или даже ребята моего возраста, входили в преступные группировки. И самым главным фактором такого поступка является жажда принадлежать части какой-то мощной власти, которая кажется несокрушимой. Я никогда не понимал такое желание до недавнего момента. Не скажу, что индивидуальность, эксклюзивность, которой я теперь обладал, породили во мне гордость, но и утверждать обратное — ложь. Да, я чуточку гордился, но это чувство обходило другое, которое я не могу выразить словами. Чувство целостности, умиротворённости. И, наверное, повторюсь, осознание неотъемлемости невероятной Силы, которой не сможет противостоять ни одна глупая преступная группировка. И это я, я и только я. Ни один мой одноклассник не способен ощутить подобное.

Я не ел запрещённые продукты, или, как говорил Володька, продукты, которые достаются людям со смертью и болью. Сначала боялся, что голод даст о себе знать. В первую ночь, после знакомства с Володькой, даже посетила маленькая депрессия, в голове крутились мысли, будто я теперь недочеловек. Вот поедет семья на барбекю, начнёт жарить сочную говядину, а я даже откусить её не смогу. Словно жалкий отщепенец. Но потом привык, ведь человек быстро бросает занятие, которое доставляет ему дискомфорт. Да-да, именно о дискомфорте я и говорю. Как-то вечером бабушка жарила свинину, и от запаха мяса со специями, разливающегося по дому, я испытал дикую тошноту. Словно находился в жутком морге и нюхал разлагающиеся трупы. Даже провёл некоторое время на балконе, чтобы полегчало. После подобного на мясо даже не смотришь.

В тот вечер мама за ужином уговаривала съесть хоть кусочек, попробовать испытать мой желудок, который, быть может, уже прошёл. Я отказывался, пока дедушка, молчавший до этого и придумывавший отговорку, не сказал:

— Ну чего ты его мучаешь? Не хочет ребёнок.

С каждым днём я чувствовал приближение серьёзного разговора. Я, конечно, мог бы и дальше ничего не объяснять и есть только то, что захочу, но одно дело, когда мама думает, будто это твоя причуда и так оно и есть, а другое — когда ты лжёшь, прикрываясь несварением желудка. К тому же, однажды подобная отговорка могла лопнуть как мыльный пузырь, если бы мама сама взялась за готовку. Приготовила бы мне овощной салатик из лучших побуждений, а я бы не стал есть. Она бы спросила, почему я так поступаю, ведь в салате нет мяса. И что мне ответить? Правду? Потому что в салате лук и капуста? Тогда последовало бы ещё больше вопросов. Благо, готовила только бабушка и клала в мою еду исключительно те продукты, которые я заказывал.