Чтение онлайн

Я шмыгаю носом, и по щекам катятся слёзы.

— Мдааа, — слышу позади ворчание деда и оборачиваюсь. Тот косится на нас с Володькой и вытирает о тряпку нож. — За мамку ни слезинки не пролил, а за какое-то Дерево в который раз плачет.

— Ну он… он… такой мёртвый, — выдавливаю я из себя.

И вдруг заговаривает Володька:

— Деда Толик, это потому, что мамка для Никиты раз — и исчезла, а Каштан он спилил собственными руками.

— Каштан пилил я собственными руками, — отвечает дед, пряча тряпку в карман.

— Вы знаете, о чём я.

Дедушка вздыхает и принимается затачивать деревянную планку.

— Мне вас не понять.

Володька всё это время не смотрит на деда, и лишь оглядывает место преступления, затем садится на колени перед пнём.

— Я - дитя Леса. Мне подчиняются растения, — говорит он.

— Ты сможешь оживить Каштан? — спрашиваю я.

— Нет, — улыбается Володька. — Я не могу повернуть вспять законы Природы. С ним я уже ничего не сделаю, — он кивает на ствол. — Но здесь я могу возродить жизнь.

Володька гладит пень.

— Пень умрёт без дерева, — приговаривает дед. — Если уже не умер.

— Пень пока в земле, — отвечает Володька, а потом вдруг ложится и обнимает его. Улыбается, смотрит на меня и закрывает глаза. Некоторое время я ничего не замечаю, но потом мне кажется, будто от пня исходит тонкий звук, а ещё сущность Володьки будто светится светло-зелёным.

Дедушка бросает на нас короткие недоверчивые взгляды и продолжает подтачивать планку.

Через минуты три Володька садится. Его чуточку заводит в сторону, и он начинает часто моргать.

— Вот и всё. Можешь поговорить с ним.

Я вожделенно смотрю на пень и мысленно здороваюсь:

Привет.

Привет, — отвечает маленький Каштан.

Я забываю про слёзы, вытираю их и смеюсь. Теперь тоже встаю на колени.

Ты помнишь меня? — спрашиваю.

Помнишь, — отзывается Каштан.

— Он ещё совсем маленький и пока только начинает осваиваться, — говорит Володька. — Подожди немного. Завтра на нём уже появятся первые побеги.

— В нём будет жить… — я сбиваюсь и гляжу на деда, но тот не смотрит на нас, занимаясь своим делом, и я смело заканчиваю: — Жить душа отца?

Володька пожимает губами и качает головой.

— В нём будет просто жить душа Дерева. Твой отец теперь где угодно может быть.

Мне становится чуточку грустно, но я всё же счастлив, что жизнь Каштана будет продолжаться. Я глажу пень, и он чувствует любовь, исходящую от моей ладони. Ему нравится поглаживание, как кошке.

— Никита, — голос Володьки звучит глубоко и многозначительно, и я перевожу на него взгляд. В изумрудных зрачках братишки сияет вселенская мудрость. — Ты нам очень нужен, понимаешь, — тихо произносит он. — Сначала я думал, что ты просто зелёный ребёнок, но оказывается, ты универсал. Универсал воды. Очень-очень сильный. Вряд ли Повелитель являлся ещё к кому-то на этой неделе. Его целью стал ты. Он тебя боится до чёртиков. Ему не составляет труда убрать любого ребёнка, но тебя не может. Если б мог, то уже давно бы. Он пытается сломать тебя, убивая всех твоих близких. — Володька косится на дедушку, и тот уже не подтачивает планку и хмурится на нас. — Все твои друзья, родственники, которые обычные люди, в опасности. И молния ударила в столб только потому, что Повелитель так захотел. Он убил твою мать, чтобы вывести тебя из строя. И всё это он делает потому, что не может убить тебя. Ты — универсал. Ты обладаешь энергией, которую Повелитель боится. И я впервые такое вижу за всю свою жизнь.

На следующее утро я не посещаю лагерь зелёных. Вместо этого я еду с дедом на рынок за продуктами, хотя, думаю, для лагеря пока рановато.

Ночью я опять плохо спал. Ни кошмаров, ни Повелителя. Забыться не давали Володькины слова. В основном я думал о Тёмной Силе. Я уже видел его проявление, и оно меня напугало. Но вот в чём конкретно заключался мой страх перед Повелителем? Этого я так и не понял.

С одной стороны, Тёмная Сила сам по себе страшный. Чёрное нечто, шевелящееся во тьме, которое я всякий раз чувствовал во снах, не может не напугать. Но страх бывает разный. Иногда увидишь монстра и просто пугаешься. А иногда смотришь на него и понимаешь, что жуть закралась в каждую клеточку кожи, вызывая по рукам мелкие пупырышки. И пугает не столько сам монстр, сколько тот страх, что ты испытал давно, в детстве, и уже забыл…

А когда я задаюсь вопросом, почему Повелитель явился ко мне в образе Оле-Лукойе, моё сознание начинает пульсировать в панике и не желает больше думать об этом.

Как ни странно, ночью также вспомнилась девочка, замурованная в мире Повелителя возле дома. Она там не одна, я уверен. Все остальные чёрные глыбы, которые я видел на первом уровне, — тоже зелёные дети. Вопросов было столько много, что я забыл задать Володьке один из главных. Но при первой же встрече я наверстаю.

Пока дедушка затаривал продуктами машину, я смотрел на Карагач, у которого мы остановились, а дедушка паркуется всегда в одном и том же месте. В прошлый наш приезд там висела реклама лагеря пацифистов. Не знаю, зачем нашим развешивать эти плакаты, видимо, используют их как средство связи, а фраза Количество мест ограничено лишь подчёркивает, что собрание для своих. Любой левый человек позвонит и получит отказ под предлогом: все места уже заняты. Плакат висел до сих пор, только теперь большую часть его прикрывала кричащая чёрно-красными красками реклама дабстеп-вечеринки в Монреале — одном из престижных клубов города. Слово дабстепвсколыхнуло память. Тогда Володька рассказывал о запрещённой музыке.

Плакатов дабстепа развесили в три раза больше, чем рекламу лагеря пацифистов. И я с тоской подумал, что сейчас для человечества антиприродные мероприятия гораздо важнее и интереснее, нежели пикник на берегу реки.

А на обратном пути, почти у подъезда к дому, дедушка заводит этот мерзкий разговор.

— Никита, мы с бабушкой хорошо подумали и решили, что… — дедушка смотрит на дорогу и выдерживает паузу. — Тебе нужно жить у бабы Даши.

— Чего? — я задыхаюсь. — Это что за глупости вы придумали???

— Мы уже очень старые и вряд ли потянем твоё воспитание.

— Да ну вы бросьте, — хмурюсь я и гляжу на извилистую дорогу. — Она меня там своими светскими штуками замучает. Я не такой. Мне нравится у вас. Тут природа, и я всегда могу помочь вам по дому. У меня сильные руки. — Я демонстрирую свои кисти, но дед на них не смотрит.

— Нет, всё уже решено, — коротко отвечает он, чем злит меня.

— Всё решено, а меня никто не спросил, — ворчу.

— Твоё мнение не играет роли.

Я теряюсь в словах и гляжу на деда. В его душе какое-то отчуждение, но я не пойму его суть.

— Почему ты злишься? — тихо спрашиваю, хотя злюсь сам. Но я-то понятно почему.

— Я не злюсь, — поднимает брови дед, поворачивая к дому.

— Тогда почему ты меня прогоняешь из дома?

— Я тебе уже всё объяснил. И точка, — коротко отвечает дед.

Я усмехаюсь и гляжу в лобовое стекло. Покрытая вьюном калитка тормозит перед нами.

— Деда, вот ты даже не представляешь, кому ты врёшь. Я ложь чувствую так же хорошо, как ты двигатель этой старой машины.

Дедушка некоторое время сидит и смотрит в никуда, крепко сжимая руль, потом выходит из машины, и я иду следом. Утро мрачное, может начать накрапывать дождик.

— Бери продукты и неси в дом, — говорит он, открывая багажник. Но я не двигаюсь с места.

— А без меня-то ведь не справишься? — усмехаюсь. — Будь я у бабы Даши, как бы ты всё перетащил?

Дед не отвечает, лишь набирает в руки сетки, вешает сумки, хватает за ручки галлон молока. Я грустнею, потому что вижу, что он натягивает на себя слишком много. Ничего не говоря подхожу и тянусь за сеткой с капустой, но тут же получаю по рукам. Дедушка меня отталкивает и забирает всё.