Чтение онлайн

Неделей позже я встретился с леди Мэри. Лондонский сезон закончился, и, по ее словам, в городе уже никого не осталось, да и она сама собирается в Брайтон. Она сообщила, что получила письмо из Шропшира, от Марты, племянницы мистера Дженнингса. В письме не содержится ничего необычайного, разве мистер Дженнингс немного хандрит и нервничает. Какие бездны страдания кроются за этими словами, которыми здоровые люди бросаются так легко!

Более пяти недель мы не получали от мистера Дженнингса никаких известий. Наконец мне пришло такое письмо:

Я позвал слугу и решил отправиться в путь в тот же вечер.

Ему было бы куда лучше в гостинице или меблированных комнатах, подумал я, когда коляска въехала в тенистую аллею, поросшую вязами. В конце ее виднелся старинный кирпичный дом, едва различимый среди раскидистых деревьев, ветви которых переплетались над крышей. Выбор жилища свидетельствовал о болезненном состоянии рассудка, ибо трудно представить себе обиталище более грустное и унылое. Дом, как выяснилось, принадлежал мистеру Дженнингсу. Он прожил в городе день или два и, найдя городскую жизнь по ряду причин невыносимой, переехал сюда. Возможно, здесь, в доме, обставленном по его собственному вкусу, с него сваливался груз тяжких мыслей.

Солнце уже село, и закатный свет, отраженный низкими тучами, заливал окрестности чарующим алым сиянием. В вестибюле было очень темно, но гостиная, окна которой выходили на запад, озарялась сумрачными отблесками заката.

Я сел в кресло и окинул взглядом лесистые дали, залитые багряным заревом, печальным в своем великолепии и тускнеющим с каждой минутой. В углах гостиной уже сгущалась тьма, предметы становились трудноразличимы, и настроение мое незаметно мрачнело. Я был готов встретиться с чем-то зловещим. Вскоре пришел сам хозяин дома. Дверь в переднюю открылась, и на пороге показался силуэт мистера Дженнингса, едва различимый в красноватом полумраке. Преподобный отец вошел в комнату крадучись, неслышными шагами.

Мы пожали друг другу руки. Он придвинул кресло к окну, где сумеречный свет позволял кое-как разглядеть лицо собеседника, положил ладонь мне на руку и без всяких предисловий начал свой рассказ.

Перед нами расстилались безлюдные в те годы леса Ричмонда, залитые алым сиянием заката. В углах комнаты сгущались сумрачные тени. На каменном лице моего измученного собеседника, всегда таком мягком и приветливом, плясали тусклые багровые отблеск готовые, казалось, при первом же прикосновении рассыпаться мерцающими искрами и угаснуть во мраке ночи. Зловещая тишина, которую не нарушал ни скрип колес на дороге, ни лай собак в дальнем селении, ни свист случайного прохожего, укутала домик больного священника удушающим покрывалом.

Глядя на страдальческое лицо собеседника, выхватываемое тьмы зловещим багрянцем, словно на портрете кисти Шалкена, [2] я хорошо представлял себе если не подробности, то хотя бы общий характер повествования, которое мне предстояло услышать.

Мистер Дженнингс тяжело вздохнул и начал свой рассказ.

— Все началось пятнадцатого октября, три года, одиннадцать недель и два дня назад — я веду точный подсчет каждому дню терзаний. Если в моем рассказе обнаружатся пробелы, не стесняйтесь, скажите мне.

Года четыре назад я взялся за труд, посвященный религиозной метафизике античного мира. Работа эта потребовала от меня долг часов размышлений и чтения.

— Как я понимаю, — сказал я, — работа посвящалась истинным религиозным воззрениям интеллектуальных язычников, далеких от идолопоклонничества? Область широкая и весьма интересная.

— Да, но не слишком благоприятная для разума — я имею в виду разум христианина. Все течения религиозной мысли язычества сплетаются в причудливый узел, в который с дьявольской проницательностью вплетено их искусство и образ жизни. Изучающий этот предмет неизбежно проникается его гаснущим очарованием, тут-то его и подстерегает меч Немезиды. Прости меня Господь!

Работал я днем и ночью. Дома, на прогулке — всюду я размышлял о предмете своего труда. Тема эта пропитала меня насквозь. Вы, должно быть, помните, что материальная сторона античных воззрений отличается необычайной красотой, да и тема сама по себе невольно приковывает восторженный интерес, так что я потерял всякую бдительность.

Он тяжело вздохнул.

— По моему мнению, каждый, кто всерьез занялся писательским трудом, должен поддерживать свои силы, по выражению моего друга, каким-либо стимулятором — чаем, кофе, табаком! Видимо, при такой работе затрачивается некое вещество, запасы которого в организме требуют постоянного пополнения, или же разум, погруженный в размышления, может покинуть тело, если связь с последним не будет поддерживаться приятными физическими ощущениями. Как бы то ни было, я почувствовал необходимость в подкрепляющем средстве и нашел его. Это был чай — сначала простой черный чай, заваренный обычным способом, довольно слабый. Но пил я очень много и постепенно заваривал его все крепче и крепче. Черный чай никогда не вызывал у меня неприятных ощущений. Потом я попробовал зеленый чай. Этот напиток показался мне куда приятнее, он освежал и усиливал мыслительные способности так заметно, что я начал пить его все чаще и чаще, однако заваривал не крепче, чем это принято. Живя в этом тихом доме, я написал довольно много. Работал я в основном в этой комнате. Засиживался допоздна, и у меня вошло в привычку то и дело прихлебывать зеленый чай. На столе у меня стоял небольшой чайник, и с одиннадцати часов вечера до утра — обычного моего времени отхода ко сну — я заваривал чай раза два или три.

Каждый день я ездил в город. Жизнь я вел отнюдь не отшельническую и, хотя и имел обыкновение просиживать час-другой в библиотеке, просматривая труды знаменитых авторов, в состоянии моем, насколько могу судить, не было ничего болезненного. С друзьями я встречался не реже обычного, получал от этих встреч огромное удовольствие. Пожалуй, никогда я не радовался жизни так, как в те дни.

Однажды я познакомился с человеком, владевшим редкими старинными книгами, изданными в Германии на средневековой латыни, и был очень рад, когда он разрешил мне почитать их. Книги эти хранились у него дома, в отдаленном уголке Сити. Как-то раз я задержался у него дольше, чем предполагал, и, выйдя на улицу, не обнаружил поблизости кэба и решил отправиться домой на омнибусе, маршрут которого пролегает мимо моего дома.

Если вы заметили, на полпути отсюда стоит старинный дом с четырьмя высокими тополями у входа. Когда мы добрались до этого дома, было гораздо темнее, чем сейчас. В этом месте вышел последний пассажир, и в омнибусе остался я один. Мы быстро двинулись вперед. Сумерки сгущались. Я откинулся на спинку сиденья и погрузился в дремоту.

В омнибусе стало почти совсем темно. В противоположном углу, в переднем конце салона, замелькали два круглых красноватых блика величиной примерно с небольшую пуговицу. Разделяло их не более двух дюймов. Не зная, чем себя занять, я задумался над этой, казалось, сущей безделицей. Откуда падает этот слабый, но глубокий красный свет и от чего — от стеклянных бусин, пуговиц, елочных украшений — он отражается? Омнибус тихо покачивался, до дома оставалось еще около мили. Красные пятнышки, загадку которых я так и не разрешил, вдруг повели себя очень странно — резко дернувшись, они, не меняя положения относительно друг друга, двинулись вниз, потом, спустившись на пол, столь же внезапно подскочили до уровня сиденья и исчезли.

Пятнышки эти всерьез раздразнили мое любопытство, но, успел я как следует задуматься, как они загорелись вновь, так рядом, почти над полом, снова исчезли и появились опять, в том же углу.

Не сводя глаз со странных огоньков, я, не вставая с сиденья, медленно двинулся в их сторону.

Темнота в салоне сгущалась все больше. Я склонился к красным пятнышкам, чтобы получше рассмотреть их. В ответ они тоже чуть сдвинулись. Глаза мои различили смутный черный силуэт; вскоре я довольно отчетливо разглядел маленькую фигурку черной обезьянки, в подражание мне наклонившей голову вперед. Красные кружки были ее глазами, белые зубы оскалились.