Чтение онлайн

Своим лозунгом «Жить долго и вымереть счастливо» его движение предлагает человечеству избежать мучительного массового вымирания, которое произойдет, как предсказывает Найт, когда с жестокой очевидностью станет излишняя наивность предположения, что мы можем одновременно сохранять планету и есть ее. Чем столкнуться с ужасными войнами за ресурсы и голодом, которые истребят нас и практически все остальное вокруг, VHEMT предлагает мягко отпустить человечество на покой.

«Допустим, все мы согласимся остановить размножение. Или что появится по-настоящему действенный вирус, и вся сперма человечества потеряет оплодотворяющую способность. Первыми это заметят кризисные центры для беременных [42] , потому что в них перестанут обращаться. Через несколько месяцев, к счастью, специалисты по абортам окажутся не у дел. Это станет трагедией для пытающихся зачать. Но через пять лет перестанут в страшных муках умирать дети моложе пяти лет».

Жизнь детей улучшится, говорит он, потому что они станут ценными, а не лишними. Не останется ни одного неусыновленного сироты.

«Через 21 год [43] по определению прекратятся все преступления несовершеннолетних». К тому времени, по мере смирения с бедой, Найт предсказывает смену паники духовным возрождением, неизбежным с растущим пониманием того, что чем ближе конец человеческой жизни, тем лучше она становится. Пищи будет более чем достаточно, ресурсы в избытке, в том числе и вода. Моря пополнятся. Как и леса и болота, потому что не нужно строить нового жилья.

«В отсутствие конфликтов из-за ресурсов я сомневаюсь, что мы станем убивать друг друга». Подобно директорам крупного бизнеса, внезапно находящим умиротворение в уходе за садом, Найт представляет нас проводящими оставшееся время в помощи все более естественному миру избавиться от уродливого и теперь бесполезного хлама, на который мы когда-то мы променяли нечто живое и прекрасное.

«Последние люди смогут мирно насладиться последними закатами, зная, что они вернули планету настолько, насколько это возможно, к Эдему».

В век, когда параллельно с упадком природной реальности растет нечто, именуемое виртуальной реальностью, антиподами VHEMT являются не только те, кто находит обещание лучшей жизни за счет вымирания человечества психически ненормальным, но и группа уважаемых мыслителей и известных изобретателей, считающих вымирание возможностью для карьерного роста Homo sapiens. Трансгуманисты, как они себя называют, надеются колонизировать виртуальное пространство за счет разработки программного обеспечения для загрузки собственных мыслей в электрические схемы, более совершенные, чем наши мозги и тела, на самых различных уровнях (включая, между прочим, отсутствие обреченности на смерть). За счет самонарастающей мудрости компьютеров, изобилия кремния и больших возможностей модульной памяти и механических приспособлений вымирание человечества станет всего лишь избавлением от ограниченного и не слишком надежного сосуда, который наша технологическая мысль наконец-то переросла.

Жизнь детей улучшится, говорит он, потому что они станут ценными, а не лишними. Не останется ни одного неусыновленного сироты.

Самыми известными представителями постгуманистического (иногда называемого постчеловеческим) движения являются: оксфордский философ Ник Востром; прославленный изобретатель устройств оптического распознавания, планшетных сканеров и систем формирования речевого сигнала на основе текста для слепых Рэймонд Курцвейл; специалист по биоэтике из Тринити-Колледжа (Хартфорд, штат Коннектикут) Джеймс Хьюс, автор книги «Гражданин киборг: почему демократические общества должны соответствовать переработанному человеку будущего». Пусть и фаустианские, но их размышления неотразимо привлекательны бессмертием и сверхъестественной властью – и почти трогательны в утопической вере в то, что машина можно создать совершенную машину, способную преодолеть энтропию.

Основным препятствием на пути перехода роботов и компьютеров к формам жизни (и это часто обсуждается) является то, что еще никому не удалось создать осознающую себя машину: без способности чувствовать суперкомпьютер может вычислять все, что угодно, но никогда не сможет задуматься о своем месте в мире. Более существенный недостаток, однако, в том, что ни одна машина до сих пор не может работать вечно без обслуживания человеком. Ломаются даже те, что не имеют движущихся частей, а самовосстанавливающиеся программы падают. Спасение в виде резервных копий может привести к миру роботов, отчаянно пытающихся удержаться на один шаг впереди последней технологии, к которой переходит конкурирующее знание, – всепоглощающая форма погони за собственным хвостом, напоминающая поведение низших приматов, которые хотя бы получают от этого удовольствие.

Даже если постгуманисты сумеют перенести себя в электрические цепи, это произойдет нескоро. Для тех же из нас, кто сентиментально цепляется за углеродную человеческую природу, пророчество о сумерках сторонника добровольного вымирания Лэса Найта бьет по уязвимой точке: усталости, испытываемой нами при виде уничтожения природы и красоты. Сама по себе картина мира, освобожденного от нашей ноши, с дикорастущей и процветающей, куда ни кинь взгляд, флорой и фауной, невероятно соблазнительна. И все же за ней следует приступ скорби о потере чудес, созданных человеком среди вреда и излишеств. Если самое чудесное из всех человеческих созданий – ребенок – больше никогда не будет ползать и играть на зеленой Земле, что же от нас останется? Что из творений нашего духа окажется по-настоящему вечным?

Отложим на время природу жизни после смерти, определяемой религиями большими и малыми: что произойдет после нашего ухода со страстью, разделяемой как верующими, так и агностиками, – нашим неукротимым стремлением высказать накопившееся в душе? Что останется от величайших творческих форм человеческого самовыражения?

Позади тусонского склада, преобразованного в Мастерскую металфизической скульптуры, два литейщика надевают куртки и гамаши из толстой кожи, перчатки из асбеста и сетки из нержавеющей стали и каски с защитными козырьками для глаз. Из печи для обжига кирпича они достают предварительно разогретые керамические формы скульптурных крыльев и туловища африканского грифа, которые, будучи отлиты и сварены вместе, станут статуей в натуральную величину для Филадельфийского зоопарка, выполненной скульптором Марком Росси. Рабочие располагают формы заливочным каналом вверх на заполненной песком поворотной платформе, скользящей по конвейеру к облицованной сталью печи в форме барабана, работающей на жидком пропане. Загруженные в нее ранее 9-килограммовые чушки превратились в бронзовый суп температурой 1000 °C, плещущийся о ту же жаропрочную керамику, из которой делают обшивку космических челноков.

Печь закреплена на горизонтальной оси, так что для заливки расплавленного металла в ожидающие формы требуется совсем немного усилий. Шесть тысяч лет назад в Персии в качестве топлива использовались дрова, а формами служили углубления в глиняных холмах, а не керамические оболочки. Но за исключением медно-кремниевого сплава, предпочитаемого в наши дни смесям меди с мышьяком или меди с оловом, использовавшимися древними, процесс обессмерчивания искусства в бронзе ничем не изменился.

И по той же самой причине: медь, как серебро и золото, один из благородных металлов, устойчивых к коррозии. Кто-то из наших предков впервые обратил на него внимание, когда он сочился, подобно меду, из куска малахита у походного костра. Остыв, он стал ковким, прочным и достаточно красивым. Они попытались плавить и другие камни, смешали результаты, и так появились рукотворные металлические сплавы небывалой прочности.

Некоторые из проверенных камней содержали железо, плотный основной металл, но быстро окисляемый. Он повысил сопротивление, будучи смешан с угольной пылью; стал еще более прочным после усердного качания мехов для выдувания излишков угля. В результате получившейся стали хватало на небольшое количество ценнейших дамасских мечей, но ни на что больше, пока в 1855 году Генри Бессемер не изобрел высокомощные установки по нагнетанию воздуха, превратившие наконец сталь из роскоши в предмет широкого потребления.

Но не обманывайте себя, говорит Дэвид Олсон, главный научный сотрудник материаловедения Колорадской горной школы, массивными стальными зданиями, паровыми катками, танками, железнодорожными путями или блеском столовых приборов из нержавеющей стали. Бронзовая скульптура переживет любые из них.

«Все, что изготовлено из благородных металлов, имеет шанс жить вечно. Любой металл, созданный из рудного соединения, вроде оксида железа, вернется обратно в руду. Он существовал в исходном виде миллионы лет. Мы просто позаимствовали его у кислорода и накачали до высокоэнергетического состояния. Но он вернется на свое место».