Чтение онлайн

Уже почти оправившиеся от ран офицеры по такому случаю готовы были качать Федьку, да и было за что его благодарить. Не только за благую весть. Но еще и за то, что никто из них не умер от ран. Использовав «Аква Виту», Федька нарушил известную в то время статистику смертности от ран: пятьдесят на пятьдесят. А жить, все-таки, хорошо!

А дальше все оказалось совсем не так просто, как хотелось бы. На всех путешественниках начали сказываться долгая дорога, промозглая сырость и холод осени, отсутствие теплой одежды, случайная и нерегулярная еда. В Твери они все еще как-то держались. Там их приняли как героев, а вот по дороге в Петербург, в общем, не самой тяжелой части пути домой с Бородинского поля, все начали раскисать. Так что к отчему дому Андрей и его спутники прибыли не в лучшем виде.

От московской кольцевой железной дороги внутрь и наружу отходило множество ответвлений. Дорога соединяла московские вокзалы, пути от нее уходили к крупным предприятиям внутри и снаружи кольца, а также к некоторым воинским частям, дислоцированным вблизи города. Одно из таких ответвлений уходило далеко от Москвы, километров на десять вглубь лесного массива, и кончалось на территории паровозоремонтного завода. Примерно в километре далее начиналось большое болото. К нему почти параллельно железнодорожным путям по обе стороны от них протекали две безымянные речки. Болото было непроходимым во все времена года, а речки только весной и осенью. Кто назвал территорию завода Островом, неизвестно, но название прижилось на все время его существования.

Завод начали строить в тридцатые годы. Сперва построили подъездные и запасные пути, потом поворотный круг, накрытый куполом, позже приступили к постройке цехов. Рабочих на завод планировалось доставлять по железной дороге, но потом поняли, что для круглосуточной работы имеет смысл построить при заводе жилье. Построили двенадцать двухэтажных бараков и подвели к ним тепло от парового котла, обогревающего завод.

Во время строительства было строго настрого запрещено срубать лишние деревья. Так что лес подступал вплотную и к путям, и к цехам, и к жилым домам. В начало войны завод вошел недостроенным, но цеха и дома сразу же накрыли маскировочными сетками. Видно, хорошо получилось. За всю войну на завод не упала ни одна бомба.

Эвакуация завода не коснулась, нечего и некого было эвакуировать. Но паровозы на ремонт начали поступать, и их ремонтировали. Запустили кузнечно-прессовый цех и слесарный. Остальное было только на бумаге. Но, как говорят, глаза боятся, а руки делают. Приспособились как-то. Завезли станки с какого-то разоренного московского предприятия. В общем, дооснастились. В 1942 году считалось, что завод полностью вошел в эксплуатацию. Рос и коллектив завода, в основном, за счет женщин и демобилизованных по ранению мужчин. Профессионалов, людей, знающих, что такое паровоз и как его ремонтировать, были единицы. Учились на ходу, на практике.

Жилая зона завода не была отделена от производственной. Бараки были разбросаны по территории как попало. Некоторые из них стояли чуть ли не вплотную к цехам. В данных условиях это было даже хорошо. Завод работал круглосуточно, но людей для нормальных смен не хватало. Перешли на смены по двенадцать часов, но немногочисленным мастерам и инженерам приходилось работать и больше. Без их присутствия ремонтный процесс часто приостанавливался. Рабочие просто не знали, что делать дальше.

Замкнутое пространство завода постепенно породило своеобразную систему организацию труда и быта работников. Стихийно здесь сложилась коммуна, во главе которой встали женщины. У многих из них были дети. За ними надо было смотреть, их надо было кормить, а еще и учить. Какая уж тут работа! Но работать было надо.

Выход из положения нашли следующий. Продуктовые карточки собрали в общий котел и стали отоваривать в пользу общей столовой, где каждый мог два раза в день плотно поесть и два раза в сутки выпить пару стаканов чая с хлебом. Большинство жителей Москвы в то время о таком не могли и мечтать. Организовали и самодеятельный детский сад для дошкольников, где воспитателями сделали кормящих матерей. Какие из них работницы? А вот школу в зиму 1941–1942 года создать не смогли. Отправлять же детей в городские школы было нереально.

Однако в 1942 году и школу создали. Поначалу класс в ней был всего один для детей всех возрастов, и учитель тоже один – мама Виктора – Елена Сергеевна. Сын к тому времени перестал быть грудничком. В детском саду за ним теперь смотрели другие мамаши.

Елена Сергеевна была рада вернуться к своей специальности. До войны она успела три года поработать в школе, любила свою профессию и умела находить общий язык с детьми. Кроме того, она хорошо знала русскую литературу и, благодаря прекрасной памяти, помнила наизусть множество стихов. Особенно хорошо она знала Пушкина. При полном отсутствии на Острове книг это дорогого стоило. Дети всех возрастов сразу затихали, когда она начинала декламировать «Сказку о царе Салтане» или «Руслана и Людмилу».

Всего этого Виктор, естественно, помнить не мог, но мать и дед так подробно рассказывали ему о жизни на Острове в войну, что эти воспоминания он считал своими, тем более что они плавно переходили в тот период, свидетелем которого был уже он сам.

Конечно, организовать коммуну без одобрения и поддержки со стороны дирекции завода и партийных органов никакие женщины не смогли бы. Дед, который в войну работал на заводе мастером, говорил, что инициатива снизу была поддержана на самом верху, но где и кто был этим верхом, он не знал. Тогда у него для любопытства не было ни времени, ни сил. А когда позже времени стало много, невпроворот, то спросить уже было не у кого.

Самостийно организованная на Острове школа была в 1947 году узаконена. Тогда же отменили продуктовые карточки, и коммуна практически сразу после этого прекратила свое существование. И то, и другое произошло не безболезненно. Кухня-столовая, кормившая всех жителей Острова, прекратив свое существование, растеклась по баракам и комнатушкам, наполнив их вонью и грозя пожарами от многочисленных керосинок и керогазов. В школе долгое время не назначался директор. Но, поскольку самоуправление уже кончилось, а управление еще не началось, школа в этот учебный год начала работать только с третьей четверти. С января 1948 года.

Оказались вдруг ненужными и те люди, которые организовали коммуну. Директор завода был отправлен на пенсию. Он и вправду был стар. Но, оставшись без дела, без семьи и без смысла в жизни, он потерял к ней вкус. Жил он в комнатке в одном из бараков и слонялся по территории завода, всем делая замечания. Те, кто знали и помнили его в недалеком прошлом, сочувствовали ему и не перечили. А новички в выражениях не стеснялись.

Примерно такая же судьба постигла и женщину, соседку Бранниковых по бараку, которая фактически возглавила коммуну, причем в самое тяжелое для людей время, в декабре 1941 года. У нее никогда не было никакой официальной руководящей должности, но при этом она обладала непререкаемым авторитетом у рабочих завода, его начальства и у всего населения Острова. Оставшись не у дел, она вернулась на работу в заводскую контору. Замечаний никому она не делала, а тихо спивалась, на что смотреть было просто тяжело.

Конечно, это были не единственные трагедии на Острове. Но эти были у всех на глазах. Они, можно сказать, переживались коллективно. Индивидуальных же трагедий, переживаемых лично или внутрисемейно, и не сосчитать.

В 1948 году Виктору пришло время идти в школу. Но на самом деле, он уже давно начал учебу. Лет с трех мама стала часто брать его на занятия, так как ей некуда было девать сына. Сначала он тихо играл в какие-нибудь кубики, сидя под столом у ее ног, и периодически выбегал оттуда, чем развлекал класс, отвлекая его от занятий. За это он регулярно получал от мамы взбучку, чего хватало ненадолго.