Земля Четверых
Шрифт:
«Постарел я однако…»
Его противник, представляющий из себя искорёженный остов, медленно ковылял к нему навстречу. Тело костяной твари чудом держалось вместе. Оно лишилось почти всех костяных пластин, покрытое десятками сквозных отверстий, мерзкое, хлюпающее подобие торса с норовящими отвалится, переломанными ножками. Неестественно вывернутая шея с дырой на пол башки и единственная, крючковатая рука, в которой белый тащил костяное копьё. Кажись, подул бы сейчас ветер и эта уродливая издыхающая тварь свалилась бы на землю и больше не поднялась. Но этого не случилось, а белый подыхать не собирался, с неотвратимым упорством горной лавины, медленно приближаясь к Атхе. И с каждым шагом всё увереннее, как нарастающий снежный ком, на ходу, медленно, но уверенно заживляя смертельные раны и покрывая беззащитное тельце новым костяным панцирем.
«Это… Просто несправедливо… Он не должен был выжить! Клянусь богами, этот удар смёл бы даже Мастера!!!» — Коготь с трудом, превозмогая нарастающую во всём теле боль, начал вновь наполнять свои конечности энергией, обращая её исцеляющими волнами. — «Я обязан был его прикончить!» — руки Ракшассы — часть произнесённого им заклинания, всё ещё держались воплощенными, получая достаточно подпитки от Искры. — «Ничего… У меня ещё остались силы!» — да, ему хватит энергии на ещё один росчерк, но этим он убьёт и белого, и себя. — «Я не могу так просто умереть! Не здесь, не сейчас!»
— Твоему товарищу приходится не сладко… — безразлично заметил Калексис, с каменным выражением лица всматриваясь в глубины управляющего кристалла. — Не хочешь ему помочь?
Он не столько видел сражающихся насмерть противников, сколько ощущал колоссальной силы всплески энергии, сотрясающие магический фон всего подземелья. Магистр напрочь забыл про всю ненависть и презрение к лордам и их прихвостням, увлечённо наблюдая за мастерскими плетениями заклинаний паладина. Где-то в глубине души древний чернокнижник всё же испытывал тень восхищения, хотя был слишком высокомерен, что бы признать это. Калексис не смог бы использовать боевую магию паладинов, даже будь он на три сотни лет моложе. Его дряхлое, не обременённое физическими подготовками тело просто рассыпалось бы в пыль. Паладины используют сырую, необработанную, можно даже сказать, дикую энергию собственных Искр, не формируя многоуровневые, сложные плетения, не забивая голову десятками сложных рун, конструктов и сотнями способов их применений. Да, их магия проще, и значительно грубее магии простых смертных, но это не значит, что она сильнее.
Восседавший на его троне Шут лениво зевнул. Магистр моргнул, и вот Флеаст уже стоит у второй сферы, вглядываясь в её недра.
— Атха, Атха, Атха… — пожиратель разочарованно зацокал языком. — Что же ты лезешь на рожон? Не маленький ведь уже… Мастер не будет рад твоей смерти… — он посмотрел на магистра и коротко бросил: — Идём.
Обида. Она едким дёгтем въелась молодому некроманту в грудь, заглушая отголоски уходящей боли, что гасла вместе с крошечным пламенем его жизни. Белый выдернул копьё из его груди, дабы испить его крови, а затем, утащив с собой тело Яваиса, оставил умирать на холодном полу этого жуткого подземелья.
«Я…» — он опустил тяжелые веки, бороться с накатившей усталостью не было сил. — «Дариус Дэргрейд… Умер?..»— тьма коридора, вонючая, холодная, сменилась всеобъятной, лёгкой тьмой вечной ночи. Он видел тёмное, не отбрасывающее тени пламя вдалеке, оно манило его, как мотылька. — «Память обо мне осталось лишь в памяти этого безумного чудовища. Моё имя не запомнят… Моё лицо не высекут на скрижалях истории… Я, бездарный, самонадеянный… так ничего и не добился… Может… Оно и к лучшему…» — непроглядная, густая тьма опьянила его, пленила сознание в сладкой дрёме. — «Я не стану цепляться за жизнь. В конце концов, какая разница…» — мысль осталась недосказанной, память рассыпалась белыми искрами, которые было не собрать, а сознание потухло.
Дариус выдохнул с облегчением… в последний раз.
— Вот так… Сдался? — голос, не похожий ни на что, глубже самого тёмного океана не дал ему устремится к манящему пламени, не дал забыться вечным сном.
«Я проиграл… Хватит на меня сражений… Все они лишены смысла… Я так устал…»— тьма не давала ему увидеть говорящего. Да и ответить он ему не мог. Ни рук, ни тела, ни даже рта у Дариуса больше не было. — «Покой… Разве я… так много прошу?»
— Открой глаза, паладин. — невидимый собеседник никуда не делся.
«П… Паладин?..» — мысли начали медленно, по крупице собираться воедино и обретать массу. — «Разве я им… когда-то был?..»
— Открой глаза! — приказ громом раздался в его сознании, заставляя пробудится.
Дариус инстинктивно последовал приказу. Перед ним до укрытого грозовыми тучами горизонта раскинулось устеленное ковром из тумана поле. Повсюду лежали кости и скелеты, путыми глазницами черепов глядевшие в пустоту, облаченные в одинаковые, проржавевшие от времени доспехи. В землю, среди пожухлой травы были воткнуты ржавые мечи и сгнившие древки копий. Посреди этого, отгремевшего сотни лет назад сражения, вилась узенькая тропка, ведущая куда-то вдаль.
— Иди ко мне. — прозвучал властный приказ, которого Дариус не смел ослушаться.
Он плыл вперёд, точно призрак, окидывая печальным взглядом мёртвые останки. Среди них были все: фавны, регрины, зверолюды, гемментали, дриады, адроссцы. Чем дальше Дариус шел, тем свежее становились тела, тем меньше трещин и ржавчины было на мечах и доспехах. Он видел втоптанные в землю флаги, гербы дочерних орденов на щитах и сжимаемые в костлявых пальцах отличительные знаки.
Дариус замер. Лёгкий ветерок тронул не существующую кожу некроманта, проходя сквозь его призрачное тело. Вот, прямо у тропы, рядом со своим верным мечем сидел, облокотившись о камень Яваис. Его веки были опущены. Из уголков приоткрытого рта тянулись уже подсохшие струйки крови. Кто-то бережно вытащил из груди церковника обломки костяных лезвий, оставив зиять сквозные дыры в его сером, украшенном трофейными костями демонов нагруднике. В ладонях он сжимал не медальон церкви, которой так страстно служил, а треснувший деревянный талисман, полученный от Клуса, перед входом в те злосчастные катакомбы.
Некромант бы заплакал, если бы мог. Он почти не знал Паука, но тот умер, защищая неопытного собрата по ордену. И умер напрасно.
— Нет. Он умер не зря. — знакомый, властный голос вырвал его из размышлений. — Он привёл тебя ко мне. Дабы ты мог спасти тех, кто ещё жив.
Впереди, тропа обрывалась. И там, окруженный грозовыми тучами, на широком троне из мутного, серого кварца сидел Он. Его аура ослепляла, закрывая от взора всё вокруг, заливая бледным светом само сознание паладина.
Дариус приблизился, сам того не заметив. Он ощущал себя крошечной, ничтожной букашкой в Его тени, но преисполненной уверенностью и чувством защищенности.
— Моё имя — Император. — Он медленно поднялся с трона, некроманту на мгновение показалось, что он ослеп, но затем всё прояснилось.
Высокая фигура, окутанная в серую мантию, возвышалась над ним. Его полую грудь опоясывал широкий кожаный пояс. На нём, словно охотничьи трофеи, висели четыре странных маски. Среди них Дариус узнал грозный рогатый шлем Мастера с сапфировым ромбом, и утонченный головной убор госпожи Флинки, украшенный массивным овальным топазом. Длинные, крючковатые пальцы сжимали рукоять деревянного посоха с навершием в виде узкого, молодого месяца. Левую руку овивал серебряный змей с головой летучей мыши, холодными черными глазами измерявший гостя. Некромант поднял взгляд, к безликой голове, над которой парил железный нимб. Казалось, само солнце кружило за Его спиной. А на плече Его, укрытом тяжелым бронзовым наплечьем, сидел черный, как ночь, нахохлившийся ворон с тремя парами змеиных глаз, встрепетнувшийся, пробуждаясь ото сна.
— Кто ты? — шепотом спросил Дариус.
— Я тот, над кем восходит луна, и садится солнце. — протянул Он. — Я рёв горных ветров, и холодный шепот морских глубин. Я сила, и пища, что служит каждому. Я то, что даёт жизнь, и то, что всё живое ожидает в конце. — крючковатый палец указал на некроманта. — Я тот, для кого твои повелители, это лишь верные слуги. — серый змей с мордой нетопыря скользнул по маскам лордов, взбираясь своему хозяину на свободное плечё. — «Иритилл»… Имя известное каждому смертному.