Чтение онлайн

Зэки неохотно разделись, прикрывая наготу, подняли глаза к потолку жалкие и униженно-злые.

– Та-ак, шо-о уши развэсилы? Спыной, спыной к нам!
– крикнул прапорщик.
– Сины-ычкин! Отошел, можешь одеться, пупсик... Ну, дывытесь, товарищ майор, - обратился Шакалов к Медведеву, будто и не было этих двух лет, словно вчера расстались.
– Последние художества!
– Шакалов сплюнул. Оглядел вдруг майора, и до него дошло.
– Так вас с возвращением, что ли, поздравить? Как здоровье?

– Спасибо. Видишь, еще на одну ходку пошел, - грустно улыбнулся майор.

– Дело хозяйское, товарищ майор...
– осторожно заметил Шакалов.
– Но я после пенсии - сюда ни ногой. Хватит, насмотрелся на этих мазуриков! гаркнул: - Стой нормально!
– боковым зрением уловив шевеленье в углу. Подывитесь...

Медведев обернулся, чтобы полюбоваться. Спины над чахлыми ягодицами осужденных вздулись и покраснели до синевы, словно пороли их нещадно кнутом.

Подойдя ближе, майор усмотрел на телах в синюшно-красных отеках свежие наколки: у двоих кресты с распятием Христа, у третьего - большой полумесяц и маленькая мечеть под ним.

– Вчера же всех осматривали. А за ночь уже намалевали!
– развел руками, отдуваясь от злости, прапорщик.

Медведев озабоченно кивнул ему, еще раз оглядел красноспинных.

– Фамилия?
– спросил спину - обладательницу полумесяца.

– Цесаркаев, - весело ответила с кавказским акцентом спина.

– Почему не крест?
– задумчиво спросил Медведев.

– Мусулманын, гражданын началнык...
– обидчиво протянула спина.

– Ну да... В изолятор!
– кивнул конвою.
– И сколько таких?
– обернулся Медведев к Шакалову.

– Да с полсотни уже набралось. Но это последние...

Цесаркаева вывели, а Медведев рассматривал следующую спину сгорбленную, стариковскую. Шакалов возмущенно помотал головой:

– Это вообще отдельный случай... Кукушка, повернись!

Дед повернулся, и взорам предстал большой портрет генералиссимуса Сталина. Человеческая плоть словно изгоняла вождя народов - грудь по татуировке была изрезана, шрамы только-только зарубцевались.

Медведев, наклонив голову, рассмотрел лик вождя, поднял глаза на седовласого, ухоженного старика Кукушку. Тот смотрел чистыми голубыми глазками - ну прямо ангел...

– Чего это ты вдруг?
– осторожно спросил майор, показав на сурово хмурившегося вождя, поросшего седым волосом по впалой груди зэка. Одевайся...

– Дак я сводил ее, - радостно сообщил старик.
– И крест на спине... тоже сводил.

– Тоже... мусульманином заделался!
– выдохнул Шакалов.

Кукушка реплику пропустил мимо ушей, продолжал говорить деловито-рассудительно, одновременно неспешно одеваясь.

– Это я в тридцать седьмом наколол. Чтоб не расстреляли. Тогда ведь как было: если... он у меня на сердце, - показал на грудь, - стрелять, значит, не будут. А теперь-то зачем? На волю скоро. Вот ляписом и ножичком решил свести со своего сердца мавзолей. Не совсем удачно, согласен.

– А крест зачем сводил?

– Я свой крест уже относил...
– серьезно ответил зэк.

– Никто не спасался... никаким портретом, - вставил злой Шакалов. Расстрел - и хана.

– Спасался, еще как спасался, - упрямо, надув губы, как маленький ребенок, возразил дед.

– В санчасть, - показал Медведев на него вошедшему конвоиру, тот грубо подтолкнул на ходу одевающегося старика.
– Повернулись!
– приказал стоящим.
– Фамилии?

– Бакланов... Кочетков... Синичкин...
– ответили голые вразнобой.

У последнего спина была чистая, Медведев, оглядев его, отметил: наколка-родинка на щеке, припухла красно-синяя точка. Майор знал, что этот знак на щеке означает приниженность в среде заключенных.

Синичкин странно тушевался под внимательным взглядом майора.

– Ты чего?
– спросил, увидев это, Медведев.
– Ну, кто тебе это поставил?
– указал на родинку.

Худощавый, женственно мягкий в движениях, чуть жеманный Синичкин совсем растерялся, покраснел; заходили руки, приоткрыв наготу, которую он старательно прятал. Бакланов и Кочетков, стоявшие спокойно и открыто, улыбались ехидно.

– Что за смешки?
– перевел на них суровый взгляд Медведев.

Лица у обоих мгновенно стали пусто-отсутствующими.

– Опустили они его, что...
– безразлично махнул рукой Шакалов.
– вот и пометили. Ему через три дня выходить, воля тоже пидоров должна знать...

– По делу можно, товарищ прапорщик, без комментариев...
– раздраженно махнул на него майор.
– Доложите об осужденном.

– Можно и по делу, - обиделся Шакалов, продолжил жестко: - У него срок был два года. Говорят, сознательно сел, чтобы здесь погулять с мужиками.

– Это как?
– не понял Медведев.

– Работать, видать, не хотел.

– Кем же вы работали?
– оглядел фигуристого красавца Медведев.

– Учителем...
– хрипло сказал тот, отвернув голову.

– Во-во. Бального танца!
– поднял палец Шакалов.
– Детей портил, резюмировал он, - за то и сел.

– Танцуете?
– без улыбки спросил Медведев.

Двое рядом стоящих голых зэка прыснули.

Синичкин покраснел, гордо и красиво повел головой:

– Н-нет.

– Кликуха Мотылек, все порхает, - оглядел бычьим взглядом учителя балета Шакалов.
– Тут тоже... мотыля, наверно, бо-о-ольшого поймал...

Опять залыбились, еле сдерживая смех, зэки, стоявшие рядом с закатившим мокрые глаза от унижения и злости, уронившим безвольно руки, смирившимся со всем Синичкиным.

– Да прекратите вы!
– раздраженно бросил Медведев Шакалову.
– Ясно. В изолятор!
– приказал, отворачиваясь от голышей.
– И врача туда вызовите.

Когда зэки оделись и тронулись к выходу, Медведев окликнул старого знакомого:

– Кочетков! Я ж помню письма от матери твоей, помню...

Кочетков, остановившись, набычился:

– Умерла мать...

Медведев оглядел его - вдруг сразу ставшего согбенным и рыхлым. Поморщился, как от боли.

– Да? А жена... дети?

Кочетков неопределенно пожал плечами. Бакланов смотрел на Медведева, криво сморщившись: мол, чего пытаешь, курва, человека?

– Вижу, за два года ничего в тебе не изменилось. жаль...
– сказал после паузы Медведев.
– Помню, как объяснял ты на политзанятиях, кто такой козел... Помнишь?