Чтение онлайн

— Нет, нет, не беспокойтесь, — сказала гостья быстро, в ее глазах была тревога, но я уже повернулась к ней спиной. Я ненавидела ее. Я поняла, зачем госпожа Мета пришла ко мне. Она была завистливой вороной, о которой меня предупреждала мама. Ворона, которая пьет слезы других людей, чтобы поддерживать собственные перья черными и блестящими. Ворона, которая сидит на самом высоком дереве, чтобы быть первой, кто увидит похоронную процессию.

Я заварила чай в кухне, использовав остатки драгоценного запаса сахара. Когда чай был готов, я немного попробовала его на вкус маленькой чайной ложкой и рассудила, что он хорош. Я знала, что она выпьет все до последней капли. Поставила чашку на скамью и подумала о маленьком зеленом платье, лежащем на кровати. На некоторое время я позволила себе роскошь быть слабой, и тотчас долго сдерживаемые слезы мучительно обожгли мои глаза, побежали по лицу, капая в чашку с чаем. Дело в том, что единственные слезы, которые завистливая ворона ни в коем случае не должна пить, — это слезы скорбящей матери. Слезы матери настолько священны, что они ей просто противопоказаны, а не то ее перья станут тусклыми, как от болезни, и она погибнет медленно и мучительно. Я была права насчет чая — она его весь выпила — но я ошиблась в ней. Я допустила ошибку в тот день. Госпожа Мета не была той вороной, о которой меня предупреждала моя мама, что она будет приходить много раз с различными предложениями помощи. Она умерла недавно, и когда она лежала уже при смерти, такая же уродливая, как всегда, я почувствовала сожаление от того, что натворила. Наклонив голову, я созналась ей на ухо о своем грехе. Казалось, будто ее высушенное тело немного дрожало, но когда я встретилась с ее глазами, они улыбались. Она умерла, не сказав ни слова.

Я думала, что А Мои не будет на моей совести, но это оказалось не так. Меньше чем через неделю мимо нашего дома прошел, ссутулившись, ее отец, который вел телегу, запряженную волами, с телом дочери, завернутым в циновку из кокосовой пальмы. Я стояла за занавеской и наблюдала, подобно черной кобре, которая скрывается в укромном месте в джунглях, как причитающая мать А Мои бьется головой о каменные колонны, после того как похоронила своего мертвого сына перед святыней бога Шивы. Бедная А Мои повесилась на стропилах собственного дома. Она умерла от позора.

Отец похоронил ее в неотмеченной могиле где-то недалеко. После этих странных и бедных похорон Айя пошел выразить соболезнования, но я не пошла, потому что не могла смотреть в глаза его жене. Даже из нашего дома я слышала ее чудовищные завывания, тонкие и пронзительные, как у смертельно раненной собаки.

Я тоже потеряла дочь. Находясь в такой же ситуации, она бы сделала то же, что и я. Материнская любовь не признает ни законов, ни границ и не склоняется ни перед какими хозяевами, кроме себя самой. Она может все. Тогда я не понимала, что поступила неверно. Я отказалась оплакивать Мохини. Вместо этого я старалась себя убедить, что виновата в том, что не я сохранила ее маленькое зеленое платье. Именно я должна была вспомнить и сохранить его. Время от времени я искала его, как будто оно было секретным ключом ко всему. Даже теперь я ищу его, и, хотя не могу найти, я знаю, что муж хранит его, потому что верит, что она вернется. Однажды. Он прячет его в каком-то тайном месте, подальше от моих любопытных глаз, моего ревнивого сердца и моих печальных мыслей.

 Лалита

Историю нашей семьи можно четко разделить на две части: до того, как умерла Мохини, и после того. С ее смертью мама, отец и Лакшмнан стали неузнаваемы. Они даже выглядеть стали по-другому. Я бы никогда не могла подумать, что люди могут так разительно измениться за один день. Я считала, что люди — существа неизменные… а они все-таки поменялись. Вся моя семья изменилась до неузнаваемости за один жаркий день много лет тому назад.

Самое удивительное, что я не могу даже припомнить этот такой важный день. На самом деле, я не могу вспомнить даже Мохини. Возможно, я просто зла на нее, на эту несчастную душу, которая изменила все наши жизни одним своим уходом. Это несправедливо, я знаю, ведь она умерла под дулом пистолета, но другая моя половина хочет обвинить ее за то, что она не была обыкновенной, как все. И я знаю, что это тоже несправедливо. Она не выбирала свою внешность.

Иногда я вспоминаю ее, как аромат жасмина от рук мамы. Я, похоже, этим сбила вас с толку. Но тут есть объяснение. Мохини умерла в конце японской оккупации. Во время оккупации мама держала коров. Она вставала в четыре часа утра, чтобы подоить их, а затем шла будить нас; при этом от нее исходил такой парной аромат коровьего молока. Когда японцев выставили из страны, мама продала своих коров. Она уже больше не вставала в четыре утра, она вставала позже — и единственное, что она делала, прежде чем разбудить нас, она наполняла поднос цветами жасмина для молитвенного алтаря. В моем детском восприятии аромат цветов жасмина от ее пальцев запечатлелся, как привкус, оставшийся после ухода Мохини. Как же я ненавижу запах жасмина! Он отдает смертью.

Когда я действительно очень стараюсь восстановить для себя образ сестры, я вспоминаю ее только такой, какой она осталась на одной дорогой нам фотографии, сохранившейся после нее. Долгие годы мама хранила эту фотографию в маленькой шелковой сумочке, пока однажды Севенес не отвез ее в магазин старика Чин Тека в Джалан Гамбут и не вставил в деревянную рамку, золотую с черным. Мама сияла со стены в гостиной лучшее рукоделие Анны — вышитого павлина, скачущего по зеленой лужайке с оранжевыми цветами, — и повесила на это место фотографию. Снимок был сделан как раз перед войной с Японией, вся семья запечатлена в своих лучших нарядах, хотя ни сам поход в фотостудию, ни то, как я позировала, я вспомнить не могу. Черно-белое напоминание моей дырявой памяти.

На маме ее толстая золотая цепочка тали, в которой она выходила замуж, и ее знаменитый рубиновый кулон, который она продала в начале японской оккупации. Она сидит и пристально смотрит в глазок камеры, отважно отказываясь улыбаться. На ее лице выражение достоинства. Она — не восхитительная красавица, но знает, что в жизни ей повезло. Отец стоит, такой большой и высокий, в рубашке с короткими рукавами — целом произведении искусства тщательнейшей глажки. Слегка согнувшись, он смущенно улыбается в камеру, и все же остается ощущение, что вы не можете в полной мере поймать его взгляд. Подбородок Лакшмнана выставлен вперед, а грудь выпячена, как у петуха. В его взгляде сквозит та же решимость, что и в мамином. Он понимает, что предназначен для великих дел. Анна сцепила свои пухлые руки перед собой в подкупающем жесте; на ней ее любимые красные туфли. Мне кажется, я помню эти туфли. У них по бокам были блестящие пряжки.

Волосы Джейана тщательно завиты Мохини, но он такой узкоплечий, и в его темных глазах уже видна грусть поражения. Севенес осклабился в улыбке, стоит, глубоко засунув руки в карманы своих видавших виды мешковатых шорт. Глаза его беззаботно сияют. Он выглядит как уличный мальчишка, которого приодели, чтобы в этот день он был похож на одного из маминых детей. Затем я вижу себя. Я сижу у мамы на коленях с застывшим взглядом в маленьких сонных глазах. Внимательно рассматриваю свое лицо, стараясь разглядеть ресницы, но не могу их найти. Потом смотрю на свой слегка приоткрытый рот, и сразу становится понятно, что я была лишена даже мимолетной прелести, присущей всем детям.

Взгляд, ищущий, на чем бы задержаться, переходит на Мохини. Единственное такое место на фото. Но она отказывается встречаться с вами глазами, а вместо этого повернула голову, чтобы внимательно посмотреть на Лакшмнана. Даже в профиль совершенно очевидно, что она красивая и совсем другая. Тот факт, что она застигнута в движении и что не смотрит прямо в камеру, каким-то образом делает ее более живой, более реальной, чем все эти остальные окаменевшие люди на снимке. Странно думать о том, что мы все живы, а она — нет. Она жива только на нашей неподвижной фотографии.

До того времени, когда я стала просыпаться по утрам от запаха жасмина, моим героем был Лакшмнан. Вражеские солдаты научили его говорить: «Привет, малыш». И именно так он ко мне и обращался. На английском. С улыбкой в голосе. Он всегда казался таким большим и сильным. Я помню его без рубашки и босым, помню, как его молодые и сильные мышцы перекатывались на солнце, когда он энергично колотил при стирке все наше белье. Вокруг него разлетались капли сверкающей воды, словно он был каким-то водяным божеством. Моя память навсегда запечатлела его, выбивающего нашу грязную одежду на плоском камне на заднем дворе. Молодой, трепетный и ужасно красивый, с блестящим радужным будущим, ожидавшим его. Мелкие капельки воды, полные солнца, навсегда остались парить вокруг него. Я сижу на мамином маленьком огородике и не могу оторвать глаз от мифического бога воды. Смотрю, как он ловко заставляет лучи играть разными цветами на мыльной пене. Зеленый, красный, желтый, синий…

Потом я помню его у тяжелого шлифовального камня. Каждое утро мой брат натирал специи, которые добавляли вкус нашей ежедневной пище. Полными пригоршнями, как подарок для мамы, он насыпал на маленький серебряный поднос небольшие горки сушеных специй — чили, тмин, шамбала, кориандр, фенхель, кардамон, куркума. Маленькие влажные горки желтого, зеленого, оранжевого, насыщенного красного и земляного цвета разных оттенков.

Почему я больше ничего не могу вспомнить? Почему я не могу вспомнить того, что помнят Анна и Севенес?