Чтение онлайн

Правильная автобиография – это исповедь на смертном одре. У честного человека столько работы, что времени размышлять о прошлом не остаётся, ибо есть сегодня и завтра с их насущными делами. Мир тоже настолько занят, что не может позволить себе изучать незавершенный труд человека, поскольку может оказаться, что он был напрасен, а миру нужны шедевры. И все же есть обстоятельства, при которых человек имеет основания сделать паузу в середине своей жизни и задуматься о прожитых годах. Тот, кто на раннем этапе своей жизни завершил конкретную задачу, может остановиться, чтобы рассказать об этом. Тот, кто пережил необычайные приключения в исчезающих условиях, может сделать паузу, чтобы описать их перед тем, как отправиться в стабильный мир. Также, возможно, раньше стоит выслушать того, кто, не сходя с проторенной тропы и не добившись ни единой выдающейся победы, прожил пусть и простую, но настолько насыщенную и содержательную жизнь, что на собственном опыте смог постичь универсальные законы жизни.

Мне еще нет тридцати, считая по годам, и я пишу историю своей жизни. Что же из вышеперечисленного служит моим оправданием для написания автобиографии? Я ничего не достигла, я ничего не открыла, даже случайно, как Колумб открыл Америку. Моя жизнь была необычной, но отнюдь не уникальной. И в этом как раз и заключена суть. Я понимаю, что моя история в общих чертах типична для многих, и именно поэтому я считаю, что её стоит записать. Моя жизнь – конкретная иллюстрация множества статистических фактов. Хотя я написала личные мемуары, я считаю, что они интересны прежде всего тем, что иллюстрируют десятки неописанных жизней. Я лишь одна из многих, кому суждено было прожить страницу современной истории. Мы – жилы кабеля, который связывает Старый Свет с Новым. Как корабли, которые нас привезли, связывают берега Европы и Америки, так и наша жизнь перекидывает мост через горькое море расовых разногласий и недопонимания. До нашего прихода Новый Свет не знал Старого, но с тех пор, как мы начали прибывать, Молодой мир взял Старый за руку, и они учатся ходить бок о бок в поисках общей судьбы.

Возможно, я взяла на себя лишние хлопоты, придумывая оправдание своей автобиографии. Уже один мой возраст, мой истинный возраст, был бы достаточным основанием для её написания. Моя жизнь началась в средневековье, я это докажу, и вот я всё ещё здесь, ваша современница в двадцатом веке, восторгаюсь вашими новейшими идеями.

Если бы у меня не было лучшего основания для написания мемуаров, меня бы всё равно подтолкнули к этому мои личные потребности. Это в каком-то смысле вопрос моего спасения. Я была в самом впечатлительном возрасте, когда меня пересадили в новую почву. Я переживала тот период, когда даже нормальные дети, находясь в привычной среде, начинают исследовать свою душу и стараются понять себя и свой мир. И похоже, что с пути самопознания меня не смогла сбить даже необходимость исследовать новую внешнюю вселенную. Я отправилась в двойное путешествие навстречу открытиям, и это была захватывающая жизнь! Я подмечала каждую мелочь. Я не могла не думать о зыбкой, меняющейся панораме жизни, как и младенец не способен оторвать взгляда от сияния движущейся в его поле зрения свечи. При этом всё запечатлевалось в моей памяти с двойными ассоциациями, поскольку я постоянно обращалась к моему новому миру для сравнения со старым, а к старому миру для прояснения нового. Я стала ученицей и философом в силу обстоятельств.

Если бы меня привезли в Америку несколькими годами ранее, я могла бы написать, что мой отец эмигрировал в таком-то году, рассказала бы и о том, чем он зарабатывал на жизнь – это была бы семейная история. Но в тот момент, когда всё произошло, самым важным событием лично для меня стала эмиграция. Все процессы выкорчёвывания, транспортировки, пересадки, акклиматизации и роста происходили в моей собственной душе. Я чувствовала боль, страх, чудо и радость. Забыть это невозможно, ибо остались шрамы. Но я хочу забыть – иногда я мечтаю забыть. Думаю, я полностью усвоила своё прошлое, исполнила его волю, и хочу теперь жить сегодняшним днём. Больно осознанно существовать в двух мирах. Вечный Жид* 1 во мне ищет забвения. Я не боюсь жить дальше, только бы не пришлось слишком многое помнить. Подобно тяжёлому одеянию яркие воспоминания о давнем прошлом сковывают движения и не дают двигаться вперёд. И я придумала заклинание, которое должно вырвать меня из пут прошлого. Я уловила намёк старого морехода*, который рассказал свою историю, чтобы избавиться от неё. Вот и я на сей раз расскажу свою историю, и больше никогда не буду оглядываться назад. Закончив повествование, я напишу жирным шрифтом «Конец» и с силой захлопну книгу!

Когда я была маленькой девочкой, мир был разделен надвое: Полоцк – место, где я жила, и чужую землю – Россию. Все маленькие девочки, которых я знала, жили в Полоцке с отцами, матерями и друзьями. Россия была местом, куда отцы уезжали по делам. Она была так далеко, и там происходило так много плохого, что матери, бабушки и взрослые тёти рыдали на вокзале, и до конца дня, когда отец отправлялся в Россию, мне полагалось быть грустной и тихой.

Через некоторое время я узнала о существовании другой границы, промежуточной области между Полоцком и Россией. Там, кажется, было место под названием Витебск, и ещё одно под названием Вильно, и Рига, и какие-то другие. Из этих мест приходили фотографии дядей и кузенов, которых никто никогда не видел, письма, а иногда и сами дяди. Эти дяди были такими же, как люди в Полоцке. Люди в России, понятное дело, сильно отличались. Отвечая на вопросы, приезжие дяди болтали всякие глупости, чтобы всех повеселить, поэтому не удавалось узнать, почему ехать в Витебск и Вильно, хотя и не были Полоцком, было не так плохо, как в Россию. Мама почти не плакала, когда дяди уезжали.

Однажды, когда мне было лет восемь, одна из моих взрослых двоюродных сестёр уехала в Витебск. Все отправились её провожать, а я нет. Я поехала вместе с ней. Меня посадили на поезд с моим лучшим платьем в узелке, я пробыла в поезде много часов и приехала в Витебск. Я не увидела, где именно закончился Полоцк, потому что мы мчались слишком быстро. По пути было множество мест со странными названиями, но я сразу поняла, когда мы прибыли в Витебск.

Железнодорожный вокзал был очень большим, он был гораздо больше, чем в Полоцке. Прибывало сразу несколько поездов, а не один. Там был огромный буфет с фруктами и сладостями, и место, где продавались книги. Из-за толпы кузина всегда держала меня за руку. Потом мы целую вечность ехали в такси, и я видела прекраснейшие улицы, магазины и дома, они были намного больше и красивее, чем в Полоцке.

Мы пробыли в Витебске несколько дней, и я увидела много чудесных вещей, но единственное, что меня по-настоящему удивило, вовсе не было новым. Это была река – река Двина. Постойте, но ведь Двина в Полоцке. Всю свою жизнь я смотрела на Двину. Как же тогда Двина могла оказаться в Витебске? Мы с кузиной приехали на поезде, но всем известно, что поезд может поехать куда угодно, даже в Россию. Мне стало ясно, что Двина тянется и тянется, как и железная дорога, а я всегда думала, что она заканчивается там, где заканчивается Полоцк. Я никогда не видела, где заканчивается Полоцк, я хотела бы увидеть, когда стану старше. Но о каком конце Полоцка может идти речь теперь? Я всю жизнь знала, что Полоцк расположен по обе стороны Двины, а Двина, как оказалось, никогда не обрывалась. Очень любопытно, что Двина остаётся прежней, а Полоцк превратился в Витебск!

Тайна этого превращения привела к плодотворным размышлениям. Граница между Полоцком и остальным миром не была, как я предполагала, физическим барьером, как забор, отделяющий наш сад от улицы. Теперь мир стал таким: Полоцк – ещё Полоцк – ещё Полоцк – Витебск! И Витебск не так уж сильно отличался, просто он был больше, ярче и многолюднее. И Витебск не был концом. Двина и железная дорога выходили за пределы Витебска, тянулись в Россию. Значит, Россия больше Полоцка? Здесь тоже не было разделительного забора? Как же мне хотелось увидеть Россию! Но очень немногие ехали туда. Когда люди ехали в Россию, это был признак беды – либо они не могли заработать на жизнь дома, либо их призвали в армию, либо их ждало судебное разбирательство. Нет, никто не ездил в Россию ради удовольствия. Ещё бы, ведь в России жил царь, и очень много злых людей, в России были ужасные тюрьмы, из которых люди никогда не возвращались.

Полоцк и Витебск теперь были связаны преемственностью земли, но их и Россию всё ещё разделяла неприступная стена. Став старше, я узнала, что хотя Полоцку и не нравилось ездить в Россию, Россия ещё больше возражала против приезда Полоцка. Людей из Полоцка иногда высылали обратно прежде, чем они успевали завершить свои дела, и часто по дороге домой с ними жестоко обращались. Казалось, что в России есть определенные места – Санкт-Петербург, Москва, Киев – куда моему отцу, дяде или соседу никогда не стоит приезжать, что бы их там ни привлекало. Полиция их задерживала и отправляла обратно в Полоцк как опасных преступников, хотя они никогда не делали ничего плохого.

Довольно странно, что с моими родственниками так обращались, но, по крайней мере, был предлог, чтобы отправить их в Полоцк – они оттуда родом. Но почему из Петербурга и Москвы выгоняли людей, которые жили в этих городах, и которым некуда было пойти? Так много людей – мужчин, женщин и даже детей – приезжали в Полоцк, где у них не было друзей, и рассказывали о том, как жестоко с ними обращались в России. И хотя они не были ничьими родственниками, их принимали, им помогали и устраивали их на работу, как погорельцев.

Очень странно, что царь и полиция хотели, чтобы вся Россия принадлежала только им. Это была очень большая страна, требовалось много дней, чтобы письмо дошло до чьего-то отца в России. Почему бы там не жить всем, кому этого хотелось?

Я не знаю, когда я стала достаточно взрослой, чтобы понять. Правду пытались донести до меня десятки раз в день, с того момента, как я стала отличать слова от пустых звуков. Моя бабушка говорила мне правду, когда укладывала меня спать. Родители – когда дарили мне подарки в праздники. Мои товарищи по игре – когда затаскивали меня обратно в угол ворот, чтобы пропустить полицейского. Ванка, маленький светловолосый мальчик, всем своим видом говорил правду, когда специально выбегал из-за развешенного его матерью белья, чтобы швырнуть в меня грязью, когда я проходила мимо. Я слышала правду во время молитвы, и когда женщины ссорились на базаре, и иногда, просыпаясь ночью, я слышала, как мои родители шептали её в темноте. В моей жизни не было времени, когда бы я не слышала, не видела и не чувствовала правды – почему Полоцк был отрезан от остальной России. Это был первый урок, который должна была выучить маленькая девочка в Полоцке. Но я долгое время этого не понимала. Затем настал момент, когда я узнала, что Полоцк и Витебск, Вильно и некоторые другие поселения находились в пределах «Черты оседлости»*, и на этой территории царь велел мне оставаться вместе с отцом, матерью, друзьями и всеми другими такими же людьми, как мы. Выходить за пределы Черты нам запрещалось, потому что мы были евреями.