Чтение онлайн

— Верно, я сам слышал, как вы говорили Штейману.

— У меня на это нюх. Я всегда говорю: лучше один раз вычесаться хорошенько, чем все время скрести голову. Ха-ха-ха! — рассмеялся он, довольный своей шуткой. — Ну, а еще что?

— Ничего. Мне кажется, вы сегодня неважно выглядите.

— Вы дурак, пан Шульц, и я вынужден буду снизить вам жалованье! — раздраженно вскричал он, а когда тот вышел, стал внимательно разглядывать в зеркало лицо, легонько пощипывая пухлые щеки, потом высунул и осмотрел язык.

«Да, что-то он мне не нравится. Надо посоветоваться с доктором», — подумал он и позвонил три раза.

Вошел Блюменфельд с пачкой корреспонденции и счетов.

— Что новенького, пан Блюменфельд?

— Вчера умер Виктор Гюго, — робко сказал музыкант и стал громко читать какой-то отчет.

— А наследство большое оставил? — воспользовавшись паузой, спросил банкир, рассматривая свои ногти.

— Шесть миллионов франков.

— Немалые деньги. В каких бумагах?

— В трехпроцентных французских облигациях и акциях Суэцкого канала.

— Бумаги солидные. А чем он занимался?

— Литературой…

— Литературой? — удивленно переспросил банкир, разглаживая бакенбарды и вскидывая глаза на Блюменфельда.

— Это был великий поэт, великий писатель…

— Немец?

— Нет, француз.

— Ах да, вспомнил: это он написал роман «Огнем и мечом» [49] . Мери мне как-то читала, очень интересно.

Блюменфельд не стал возражать; он прочел письма, набросал под диктовку ответы и, собрав бумаги, направился к двери, но банкир кивком головы задержал его.

— Кажется, вы играете на пианино?

— Я кончил консерваторию в Лейпциге и фортепианный класс Лешетицкого [50] в Вене.

— Очень приятно. Я очень люблю музыку, особенно нравятся мне восхитительные куплеты, которые Патти пела в Париже. О, вот это… — и он стал тихо напевать арию из какой-то пошлой оперетки. — У меня хороший слух, не правда ли?

— Великолепный! — сказал Блюменфельд, глядя на его большие уши в синих прожилках.

— Мне вот что пришло в голову: почему бы вам не позаниматься с моей Мери. Уроки ей давать не надо — она и так хорошо играет, — просто вы будете сидеть рядом и следить, чтобы она не ошибалась. Сколько вы берете за час?

— Сейчас я даю уроки дочери Мюллера. Он платит мне три рубля в час.

— Три рубля! Зато вам приходится тащиться на другой конец города, в халупе сидеть… и разговаривать с этим хамом Мюллером тоже удовольствие небольшое… а у меня вы во дворце будете сидеть.

— Там я тоже сижу во дворце, — промямлил Блюменфельд.

— Ну, ладно, там видно будет. Как говорится: свои люди, сочтемся, — сказал он в заключение.

— Когда мы начнем?

— Приходите сегодня после обеда.

— Хорошо, пан Гросглик.

— Позовите ко мне Штеймана.

— Сейчас, пан Гросглик.

Вошедший Штейман с беспокойством ждал распоряжений патрона.

Гросглик, засунув руки в карманы, молча прохаживался по кабинету, потом долго разглаживал бакенбарды и наконец решительно заявил:

— Я давно хотел вам сказать: меня раздражает постоянный звон стаканов и шипение газа.

— Пан Гросглик, мы приходим очень рано и вынуждены поэтому завтракать в конторе.

— И кипятите чай на газе. А кто за газ платит? Я! На мои деньги вы целыми днями распиваете чаи. Это какая-то нелепость! С сегодняшнего дня вы будете платить за газ.

— Но вы ведь тоже пьете…

— Да, и сейчас выпью. Антоний, принеси мне чаю! — громко крикнул он в переднюю, которая выходила в подворотню, и прибавил — Мне вот что пришло в голову. Так и быть, пейте, но за газ платите — вас много, и обойдется вам это недорого, а мне давайте чай в виде процента за пользование газовым устройством и помещением: ведь чай вы пьете в служебное время.

— Хорошо, я передам товарищам.

— Я делаю это для их же блага, потому что сейчас им неловко пить чай: их мучает совесть. А когда каждый заплатит за газ, он будет смело смотреть мне в глаза. Я забочусь об их нравственности, пан Штейман.

— У меня к вам просьба от имени товарищей.

— Говорите, только поскорей: мне некогда.

— Вы обещали в конце полугодия выдать наградные.

— А баланс как?

— Будет готов к сроку: они работают сверхурочно.

— Присядьте, пожалуйста, пан Штейман! Вы, наверно, устали, — вкрадчиво сказал банкир.

— Спасибо, пан Гросглик, меня ждет работа.

— Работа не гусь, из нее сало не вытопишь. Сядьте и послушайте, что я вам скажу: они очень рассчитывают на наградные?

— Они их честно заработали.

— Это я и без вас знаю.

— Простите, пожалуйста, пан Гросглик, — униженно и робко прошептал он.

— Я буду с вами откровенен, как с другом. Ну, сколько я могу им дать?

— Этого я не знаю.

— Допустим, тысячу рублей, — больше при всем желании не могу. Боюсь, мы закончим год с большим убытком.

— По сравнению с прошлым годом оборот увеличился вдвое…

— Ша! Раз я говорю с убытком, значит, так оно и есть. Итак, допустим я выдам тысячу рублей. Сколько у нас в конторе служащих?

— Пятнадцать.

— А в филиале?

— Пять.

— Значит, двадцать человек. Если разделить эту сумму да еще за вычетом процентов в штрафной фонд, сколько придется на каждого? Каких-нибудь тридцать — пятьдесят рублей! А теперь я вас спрашиваю: что можно сделать на такой мизер? Какая от них будет польза?

— При том небольшом жалованье, какое мы получаем, и эти несколько десятков рублей — большое подспорье.

— Пан Штейман, вы глупый человек и к тому же не умеете считать! — Банкир рассердился и забегал по комнате. — Раздать эти деньги все равно что швырнуть их в грязь. Сейчас я вам скажу, кто на что их потратит. Вы приобретете выигрышный билет, — я знаю: вы играете в лотерею. Перельман купит себе новую пиджачную пару, чтобы обольщать работниц. Блюменфельд накупит кучу дурацких нот. Кугельман подарит жене новую шляпку к весеннему сезону. Шульц отправится к мамзелькам. Вильчек… этот их не промотает, а даст в долг под хороший процент. А остальные? Растранжирят до последней копейки! Зачем же зря бросаться деньгами? Нет, как честный гражданин, я не могу этого сделать! — вскричал он, ударяя себя в грудь.