Чтение онлайн

Бухольца Боровецкий застал в угловом кабинете.

Старик сидел перед большой печкой, облицованной зелеными гданьскими изразцами с изумительно красивым орнаментом, в печке горел огонь, и Бухольц все время ворошил его своей неизменной палкой.

— Добрый день! Болван, стул для пана Боровецкого! — зычным голосом приказал он лакею, который стоял у дверей, готовый повиноваться малейшему знаку хозяина.

Кароль сел рядом, спиной к стене.

Бухольц поднял на него свои хищные красные глаза и долго сверлил ими его лицо.

— Я болен, — сказал старик, указывая на свои ноги, обернутые в белую фланель; они лежали на табурете против огня, как два рулона некрашеной ткани.

— Все то же? Ревматизм?

— Да, да, — кивнул Бухольц, и его изжелта-серое, одутловатое лицо перекосила страдальческая гримаса.

— Жаль, что вы, пан президент, не поехали зимой в Сан-Ремо или еще куда-нибудь на юг.

— Чем бы это помогло, только порадовал бы Шаю и всех тех, кто желает мне поскорее околеть. Поправь, болван! — крикнул он лакею, указывая на свесившуюся с табурета ногу. — Да осторожней, осторожней!

— Ну, думаю, таких, кто желал бы вашей смерти, совсем немного, а может, и вообще в Лодзи нет, я даже уверен, что таких нет.

— Что вы мне говорите! Все хотят, чтобы я умер, все, — и именно поэтому я им назло буду жить долго. Так вы считаете, что у меня нет завистников?

— У кого их нет!

— Сколько бы, по-вашему, дал Шая за мою смерть?

— Я только допускаю, что за ваше разорение, будь это возможно, он дал бы очень много, да, очень много, несмотря на свою скупость.

— Вы так считаете? — спросил Бухольц, и в его глазах блеснул огонек ненависти.

— Вся Лодзь это знает.

— Да он бы и тогда кого-нибудь обманул, заплатил бы фальшивыми деньгами или векселями необеспеченными. Эй, болван… — начал было он, но тут же опустил голову и, уткнувшись подбородком в старый стеганый халат с заплатами на локтях, загляделся на огонь.

Боровецкий, хорошо вышколенный в обхождении с миллионерами, не решался что-либо сказать и ждал, пока старик заговорит первым. Он разглядывал стены, обитые темно-вишневым шелковым дамастом с широким золотым бордюром и украшенные несколькими дешевыми немецкими олеографиями. Огромный письменный стол красного дерева стоял в углу меж двух окон, загороженных экранами из цветного стекла. Пол кабинета был покрыт линолеумом, имитирующим паркет и изрядно стертым.

— Я слушаю вас, — проворчал Бухольц.

— Мы говорили о Шае.

— А, довольно о нем. Эй, болван! Позови сюда Хаммера. Через пять минут мне пилюлю принимать, а этого шута еще нет. О вчерашней новости слышали?

— Слышал, пан Кнолль рассказал мне в театре.

— Вы бываете в театре?

В его глазах мелькнула злая насмешка.

— Я что-то не понимаю вашего вопроса, пан президент.

— Ну конечно, вы же поляк, конечно, вы же «фон», — лицо Бухольца скривилось, как бы предвещая смех.

— Ведь и вы, пан президент, бываете в театре.

— Я — Бухольц, пан фон Боровецкий. Я могу бывать везде, где мне вздумается. — Он вскинул голову и горделиво, уничтожающе посмотрел на собеседника.

— Сами театры виноваты — вместо того, чтобы существовать лишь для немногих, они распахивают двери перед всеми, у кого есть деньги, чтобы купить себе место, — пробормотал Боровецкий, не в силах сдержать язвительной усмешки.

— Что за вздор! И слушать не желаю. — Старик сердито ударил палкой по головешке, так что искры посыпались на пол.

— Простите, пан президент, я, пожалуй, пойду, — сказал оскорбленный этими словами Боровецкий, поднимаясь со стула.

— Да нет, посидите, сейчас будет обед. Нечего вам обижаться, вы же знаете, как я вас ценю, вы исключение среди поляков. Кнолль все вам рассказал?

— О последних банкротствах.

— Да, да… Он поехал по срочному делу, и я как раз хотел просить вас заменить его на время отсутствия. А в печатном цехе вас заменит Муррей.

— Я согласен, а что до Муррея, он человек очень способный.

— И глупый. Ну, садитесь же. Я поляков люблю, но с вами просто нельзя разговаривать, чуть что, вы уж обиделись, и крышка. Спокойней, пан Боровецкий, спокойней, не забывайте, что вы мой служащий.

— Вы, пан президент, слишком часто мне об этом напоминаете, чтобы я это мог забыть хоть на минуту.

— Вы полагаете это излишним? — спросил Бухольц, глядя на Кароля с добродушной ухмылкой.

— Смотря для кого и смотря где.

— Вот дал бы я вам лошадей, и попробуйте ими управлять без кнута и поводьев.

— Сравнение удачное, но только как сравнение его вряд ли можно применять ко всем, кто у вас работает.

— А я и не применяю его ни к вам, ни к некоторым — заметьте, я говорю «некоторым» — вашим сотрудникам, а только к черной рабочей массе…

— Но рабочая масса, они ведь люди.

— Нет, быдло, быдло! — вскричал Бухольц, изо всех сил ударяя палкой по табурету. — Не смотрите на меня так, я имею право это говорить, я их всех кормлю.

— Это верно, но за эту кормежку они честно трудятся, они ее зарабатывают.

— Да, зарабатывают у меня, это я им даю заработок, они мне ноги должны целовать. Не дал бы я им работы, тогда что бы они делали?

— Нашли бы себе работу в другом месте, — возразил Боровецкий, начиная злиться.

— Они сдохли бы с голоду, пан Боровецкий, как собаки.

Боровецкий уже не спорил, его раздражала глупая спесь Бухольца, который, однако же, среди лодзинских фабрикантов выделялся своим умом и образованностью, а такой простой вещи не понимал.

— Пан президент, я как раз шел к вам с пилюлями, когда явился Аугуст.

— Молчи! Еще целых две минуты. Погоди! — резко остановил Бухольц своего придворного лекаря, который был слегка смущен подобным приемом, однако послушно остановился в нескольких шагах от двери и ждал, обводя испуганным, беспокойным взглядом лицо Бухольца; а тот, хмуро уставясь на старинные серебряные часы, сидел молча.

— Ты, Хаммер, смотри у меня, я тебе плачу, и хорошо плачу, — произнес Бухольц после паузы, все еще глядя на часы.

— Пан президент!

— Тихо, когда Бухольц говорит! — со значением прервал его старик, грозно на него глянув, — Я человек пунктуальный, велели мне принимать пилюли каждый час, я и принимаю каждый час. Вы, пан Боровецкий, наверно, очень здоровый человек, по вас видно.