Чтение онлайн

— Помочь я тебе смогу, но предупреждаю еще раз...

— Заткнись!— грубо оборвал варвар.— Если можешь — начинай! Нечего сопли распускать.

Шаман молча доковылял до алтаря, пошарил за ним и достал маленькую коробочку.

— Помнишь, как я вчера сидел?— И, получив утвердительный кивок, продолжил:— Садись вот здесь... Поближе... Вот так. Бери.

— Что это?— спросил киммериец, осторожно взяв коробочку.

— Лотос.

— Черный?— с явным унынием спросил Конан, которому доводилось видеть людей, пристрастившихся к этому зелью. Больше всего они напоминали стигийских мумий...

— Нет, конечно!— возмутился шаман.— Всего лишь желтый. Черный употребляют или законченные идиоты, или очень сильные маги, которые могут подчинить или хотя бы сдержать его действие. Тот-Амон, например, иногда использовал черный лотос. Но очень осторожно. А мне до него далеко.

— И что мне с ним делать? — спросил слегка успокоенный варвар, осторожно открывая коробочку.

— Возьми небольшую щепотку и вдохни. Остальное сделаю я. Только предупреждаю...

— Все, заткнись! И делай свое дело!— оборвал киммериец и вдохнул пыльцу желтого лотоса.

Мтомба тут же начал монотонно мычать, сначала тихонько, потом все громче и громче. Через какое-то время в рваную мелодию начали вплетаться громкие гортанные выкрики... В руках шамана появился бубен. Дикий ритмичный стук постепенно становился все громче и громче, удивительным образом сочетаясь с пением.

Конан чувствовал его каждым кусочком своей плоти. Волосы киммерийца встали дыбом, как во время сильной грозы, а по спине потек холодный пот. Песнопения шамана были древними, как и его род. Первобытная исконно-природная магия захлестнула душу варвара. Все предметы вдруг стали отчетливо видны и заиграли удивительно свежими красками, хижина стала увеличиваться в размерах. Песнь Мтомбы превратилась в дикий, нестерпимо громкий рев и вдруг, когда варвар думал, что уже не выдержит, резко оборвалась. В наступившей тишине тихо ударили в бубен. Один раз. С этим ударом киммериец провалился сквозь землю. Он падал стремительно, успев лишь заметить быстро удаляющееся пятнышко слабого света над головой. А потом пришла Тьма.

… Дальнейшее Конан запомнил плохо. И очень не любил вспоминать. Ему повезло, что прагматичный киммерийский разум просто не воспринимал большую часть происходящего. Иначе он просто не сумел вернуться обратно. И так варвару пришлось очень нелегко.

И когда Эмерт стал требовать подробностей падения сквозь Тьму, Конан ответил:

— Там не было времени. Там не было плоти, там не было ничего привычного, земного. Жуткий холод, нечеловеческое одиночество... Сначала...— Он тяжело вздохнул и продолжил.— Потом было гораздо хуже, но я почти ничего не помню, а то, что помню, невозможно описать человеческим языком. Да и не нужно. Тот, кто там не был, все равно не сможет понять, пока сам не упадет в Бездну. Мтомба был прав. Это не для живых. Чтобы пройти сквозь Тьму, надо стать мертвее мертвого...

И Эмерту показалось, что черты киммерийца заостряются, а загорелая кожа приобретает мертвецкую синеву. Налетевший внезапно порыв ледяного ветра пригнул веселое пламя костра к самой земле и почти погасил. В этот краткий миг оборотень пожалел, что так яростно выпрашивал подробности. Он отчетливо понял, что эти тропы и это знание не для людей. Больше Конан ничего не сказал. Варвар долго сидел, и смотрел куда-то вдаль, разглядывая там одному ему видимые картины. Лишь через полколокола, которые для Эмерта показались вечностью, наваждение прошло, Конан встряхнулся и продолжил рассказ...

... Конан долго летел к своей цели. Ему казалось, что он прожил кучу жизней — сто или тысячу, а может и больше — прежде чем осознал, что находится в сером коконе, сотканном из тумана. Находится не один. Перед ним колыхалось странное облако, почти не отличимое от плоти кокона, но Конан знал, что перед ним душа ведьмы.

— Ты пришел, синеглазый сын Киммерии.— Голос шел отовсюду, бесплотный и равнодушный,— я знала, что ты попытаешься спасти девчонку и снять проклятие. У Мтомбы не получилось... Но ты зря шел сквозь Тьму. Я уже сказала свои условия. И не собираюсь их менять. Умирать больно. Умирать на костре очень больно. Боль — все, что у меня осталось. Я хочу, чтобы мои палачи тоже испытали ее.

— Я понимаю тебя,— сказал Конан.— Но причем здесь Дайна?

— Ты поступил гораздо хуже, чем мои убийцы. Они меня ненавидели, а тебе было все равно. А нет в мире ничего, страшнее равнодушия. Ты сполна расплатишься за него. Ты уже расплачиваешься, но я поднимаю цену. Дайна должна умереть от твоей руки. Только тогда проклятие потеряет силу, а я обрету покой.

И тут Конан разозлился. А вместе со злостью вдруг ощутил, что стал самим собой.

— Ах ты, дочь шлюхи и осла, да как ты смеешь, мертвый кусок дерьма, угрожать и ставить условия мне, живому, что проделал такой длинный путь через проклятущую Тьму и один Сет знает что еще...

Киммериец ругался долго и со вкусом. Уж что-что, а это искусство он в совершенстве освоил еще на шадизарском Дне. Отведя душу, Конан заметил, что дух ведьмы заметно съежился и стал... прозрачней, что ли?

— Прекрати!— Голос был, такой тихий, что киммериец его едва услышал.— Здесь нельзя!

— Ах, нельзя!— обрадовался варвар.— Ну, получи тогда еще!

— Нет! Пожалуйста... Я таю!

— Ну, и хвала Крому! Может, и проклятие растает вместе с тобой!— Конан со злой радостью стал ругаться дальше, пока не услышал еле слышимый шелест:

— Я сняла проклятие... Уходи.

— С чего это я должен верить?— удивился Конан.— Может ты меня обманываешь, чтобы сохранить хотя бы это дурацкое подобие жизни.

— Клянусь своей душой, единственным, что у меня осталось, что я сняла проклятие и останусь неотомщенной. Пусть боги будут мне свидетелями.

В тот же миг в голове киммерийца зазвучал утробный, гулкий бас:

— Она говорит правду. Возвращайся домой!

В следующее мгновение Конан очнулся в хижине Мтомбы. Чувствовал он себя как после недельной пьянки. Неимоверно болело все тело, особенно голова. И еще поганый привкус во рту... Киммериец с трудом поднялся. Шаман удивленно смотрел на него.

— Ты меня поражаешь, Конан. Я, честно говоря, уже и не надеялся. Тебя не было пять закатов.

— Бывает,— глубокомысленно заметил киммериец и добавил, — я снял проклятие!

— Вот, собственно, и все! Давай спать, а то рассвет уже близок.

— Но ты же не закончил! Что было дальше?

— Дальше все было скучно и обыденно. Кушиты закатили пир в мою честь, где я упился вином, чтобы побыстрей забыть Тьму. Пир продолжался три дня, а на четвертый я, страдая от похмелья, в сопровождении почетной стражи из пяти человек отправился в Жадину, куда и прибыл через три дня. В Жадине я благополучно завербовался на аргосское торговое судно и еще через два дня был уже в море. Но это уже другая история. Давай, наконец, спать!

— А что случилось с Дайной?

— С этой дурочкой? Она пришла в себя и изъявила желание остаться с кушитами, а конкретно с Мтомбой! Заявила, что в Немедии ее никто не ждет и ей там делать нечего. Хотя раньше утверждала обратное. Женщины непознаваемы, что с них взять...

На некоторое время установилась блаженная тишина. Конан задремал и даже начал слегка похрапывать, но настырный Эмерт снова не дал ему уснуть:

— Конан, а Конан? Скажи, а кто отрезал голову той кушетке? Этот, как его, Великий Охотник?