Чтение онлайн

— Что это?

— Это Экватор, — угадал Тави. — Это его энергия! Омар стоит на нем. Смотрите: красные линии — это медь в сердечнике Экватора, а желтые вспышки — магнитное поле. Он видит все это!

Подтверждая его слова, картинка начала усложняться, обретать подробности. Ауры остались, но потускнели, поверх них черно-серыми, буро-красными, серо-фиолетовыми тонами проступил материальный мир. Шел дождь — штриховка движущейся пелены, медленный танец бурлящих луж. Хинта почувствовал сжимающийся в груди комок ужаса — таким страшным казался этот мир: полупрозрачный, зыбкий, обесцвеченный, однако полный энергий. Ауры появлялись не только над Экватором, они были повсюду, далекими дугами охватывая весь небосклон. Для омара реальностью было то, что ускользало от человеческого восприятия: каждое мгновение он ощущал, что стоит на поверхности планеты, созерцал скругленность горизонта, видел слабые отблески падающих вниз космических лучей. Да и сам горизонт был для него неровным — какие-то зоны казались светлее, какие-то темнее, а в бесконечной дали двигались непонятные блики фиолетового мерцания.

— Эти шевелящиеся поля, — сказал Хинта, — опять напоминают мне свечение плохой лавы. Я уже устал всюду замечать этот оттенок.

Омар запрокинул голову. С тошнотворной скоростью линии Экватора скользнули вниз, и немигающему взгляду чудовища открылась пропасть дождливого неба. В призрачной, слизисто-серой глубине играли огни энергетического сияния — невидимая людям страшная красота.

— А звук есть? — спросил Тави. Ивара наклонился к терминалу, коснулся сенсоров, и с неожиданной силой в комнату ворвался шум дождя. Он был глухим, вибрирующим, словно проходил сквозь цепочку каких-то странных перепонок и мембран. А потом появился голос.

— Кежембра вега дашаран, — бормотало чудовище, — инвала ситуишь танак. И я акаша кежембер. Вытаю вдра сафарают.

— С кем он говорит? — испуганно спросил Хинта.

— И где лагерь? — присоединился к нему Тави. — Почему мы ничего не видим? Неужели мы ошиблись временем? Он был там до или после? И упал сам по себе? Он из другой истории?

Учитель предупреждающе поднял руку.

— Гезангра виврахат таликахин. Наварают нигану гре. Де кежембер шахар. Сикаджа одабун мохаб.

— Это молитва, — шепнул Ивара. — Ритуальный текст.

Омар умолк. Теперь сквозь дождь можно было расслышать еще один звук — шум декомпрессии, хлопанье ткани, потом шаги.

— Как самочувствие? — донесся издалека чей-то голос.

— Кра! — взревел в ответ омар. — Хар, хар. Кежем стигайса Варн. Агара дашаран! — Он попытался вывернуть голову, и в результате они увидели, что он закован и распят. Полумеханические руки твари были вдеты внутрь хитрых колодок, сваренных из обрезков толстого металлического бруса, на плече запеклась кровавая нанопена. Дула его орудий смотрели в небо, а когти, не находя себе цели, хватали воздух.

Между тем человек был все ближе.

— Ни тахам дебем, — уже не так громко произнес он. — Спокойно, большой парень. Время твоего плена, возможно, подходит к концу. Если все пойдет по их плану, то скоро я буду вынужден дать тебе свободу. Полагаю, ты попробуешь убить и меня.

— Ты — ничтожество, не имеющее опыта прежних жизней, знающее лишь влагалище матери, такой же перворожденной, как и ты сам, — на человеческом языке отозвался омар. — Вы рождаетесь, и лишь потом можете убивать. Мы убиваем, и лишь потом можем родиться. С чего бы мне ценить твою жизнь, ты, не переходивший Акиджайса?

В этот момент запись оборвалась. Голограмма сначала стала ярко-фиолетовой, потом черной, звук дождя сменился пустым электрическим шипением. Тави отпустил руку Хинты.

— Что-то не так с иерархией видео-файла, — сказал Ивара.

— Он был пленником! — осознал Хинта.

— С кем он говорил? — спросил Тави.

— С Кири. Это был голос Кири Саланы.

— Он хотел чего-то плохого? Твой друг, Кири, он хотел…

— Я должен узнать, что было дальше. — Ивара вернулся к терминалу и непослушными руками начал пролистывать предыдущие стадии своей работы. Мальчики снова увидели линии запаралеленных видео-файлов. Теперь Ивара увеличил их и рассматривал более подробно.

— Здесь, — показал он, — происходит обращение к более глубокой памяти. Давнее воспоминание внутри потока запоминания. Из-за этого нас выбило.

— Омар говорил на нашем языке, — сказал Хинта, — а Кири — он говорил на их языке!

— Это смесь многих диалектов, но понять ее не так сложно. И я, и мои друзья могли бы с ним кое-как объясниться на любом из этих диалектов, или на всех сразу.

— И что же омар говорил? — спросил Тави.

— Он восхвалял Кежембер и просил Кежембер принять его. Это походило на молитву смертника. А потом, когда пришел Кири, омар сказал ему, что Кежембра гневается.

— Кто такой Кежембер?

— Не знаю. — Ивара передернул плечами. — Возможно, у омаров есть нечто вроде бога.

Он яростно перемещал, соединял, делил файлы; окно голограммы постоянно изменяло свой облик. Наконец, заново запустилась сборка видео.

— Если у меня получилось, то мы теперь увидим не просто запись. Мы увидим его мысли. Больше, чем пять последних минут жизни. Думаю, даже сейчас мы смотрели не самый конец. Эта сцена была где-то за пару часов до его гибели. Ну а далекие воспоминания — им могут быть годы, я даже примерно не представляю, что мы сейчас увидим.

Словно бы отвечая на его слова, голограмма замерцала неровным бледно-серым светом. Раздались дикие звуки: плач, стенания, хрипы, клокочущие всхлипывания. В сонме задыхающихся, молящих голосов порой выделялись отдельные слова и даже целые фразы.

— Я не специально! Не специально! Я не убийца! Просто они должны были меня впустить!

— На запад! На запад! Я ничего не вижу! Но мы еще можем их обойти! Где моя винтовка? Я ничего не вижу!

— Пьяница! Проклятый пьяница, ты сделал меня такой же, как и ты сам! Умойся кровью, жалкий слизняк!

— Верните меня назад, это не я. Не надо ада! Не надо ада! Это не я!

— Это сон. Успокойтесь, вы все! Замолчите! Это просто сон.

— Я бы сделал это снова! Я бы столкнул его, даже если бы знал, что очнусь здесь!

— Где я? Где я?

И еще сотни голосов были вокруг. Все они роптали, умоляли, ругались, вопили; все говорили что-то о крови, оружии, ужасных деяниях, искаженной справедливости, своем и чужом безумии. Казалось, в этом гомоне слышатся отзвуки всех битв и преступлений, творящихся на земле, всех отступничеств и смертельных ошибок. Там звучала не только литская речь, десятки других наречий смешивались с ней в невнятную рыдающую какофонию. Хинта нашел руку Тави и вцепился в нее, словно одно лишь прикосновение к другу могло сейчас удержать его самого от безумия. А серый свет все мерцал, и звукам не было и не было конца. Потрясенные, растерянные, они в безмолвии слушали эхо чужих воспоминаний. Но постепенно им открылся какой-то неясный образ. Словно спала колеблющаяся пелена, и вот сквозь серый полог проступили чернота, золото, кровь. Корчащиеся руки в безумной ломке бились о каменный скат. Только сейчас Хинта осознал, что не слышит дыхания того, кому это воспоминание принадлежит. Но вот дыхание прорвалось, словно новорожденное существо наконец-то сумело выхаркать из своих легких какие-то вековые пленки мокроты и слизи. И, сразу после первого вздоха, все цвета стали ярче. Сделалось видно, что обладатель глаз лежит на каком-то бескрайнем бесцветном склоне, по поверхности которого струилась омерзительная жидкость, похожая сразу на все виды смешавшихся вместе выделений больного человеческого тела. Всюду вокруг, как разбитая скорлупа, лежали золотые полусферы, из сердцевины каждой пыталась выбраться скрюченная получеловеческая фигура. Жуткие, будто оплавленные лица; дрыгающиеся руки и ноги; недоделанные плечи; перекошенные спины; вопящие рты. А где-то наверху, неприступной стеной над этой низиной погибели, нависали порталы огромных золотых шлюзов. Вот они открываются, и не знающая жалости механическая рука выбрасывает наружу новую золотую скорлупку. Беспорядочно вращаясь, полусфера катится вниз, а из нее уже высовываются руки и ноги очередного страдальца.

— Что это? — прошептал Тави.

Тут заговорил сам обладатель воспоминаний.

— Отец, — позвал он, — отец, отец! Куда все пропало? Отец!? Мы должны спрятать ее тело. Куда все пропало?

Перебирая руками, несчастный попытался освободиться от своей скорлупы, но у него не получилось — он лишь перевернулся. Тогда стало видно, что внизу под ним скорлуп еще больше, там их был целый овраг. Нижняя часть оврага, похоже, работала, как огромный конвейер: она перетряхивала скорлупы и уносила их в очередные золотые врата. Внутри тех врат сверкали красные и белые всполохи. Там страдальцы прекращали вопить.