Чтение онлайн

— Но у меня осталась незаконченная работа. Ждет меня в мастерской все каникулы.

— Генерал Виграба в экзоскелете с жуткими пилами. Я помню. Но ты начал его не в прошлом году, а в позапрошлом. Его вообще можно доделать?

Какая-то нота в тоне Тави вдруг взбесила Хинту. Он испытал ощущение унижения, как если бы друг тайно насмехался над ним. Свою злость Хинта скрыть не успел.

— Да, — резко ответил он, — его можно доделать.

— Тогда почему ты сердишься? — отводя взгляд, спросил Тави. — Я всего лишь хотел спросить: не кажется ли тебе, что в своем гараже ты способен на большее, чем в студии? Ты ведь все равно используешь в своих барельефах не ту технику, которой нас пытались научить. Как и я в своих работах с мамой — ты не лепишь, не режешь и не травишь, а конструируешь из пластика.

Хинта приостыл и закусил губу.

— Я не собираюсь решать за тебя. Просто мне стало казаться, что скульптинг — пустая трата времени. По крайней мере, для меня точно. У нас в школе есть несколько художников, которые потом станут скульпторами, барельефистами или мастерами саркофагов. Но ни один из нас с тобой в этом не преуспел, как они. Кудра Бафрай за прошлый учебный год сделал четырнадцать барельефов…

— Он нас старше. Он уже школу заканчивает.

— И копию статуи Виграбы тоже сделал он. Школа купила Виграбу Бафрая. И он теперь стоит в твоей любимой лаборатории роботехники.

— Я знаю, где он стоит.

— Не важно, что он нас старше. Важно, что я точно никогда не буду таким, как он. Я не художник, Хинта. И, по-моему, я слишком взрослый для той мазни, на которую способен. Поэтому я ухожу со скульптинга.

Некоторое время над столом висело молчание. Тави, будто вопреки настроению Хинты, повеселел и успел за эту паузу отправить в рот две длинных радужных ленточки лиавы.

— Предлагаешь уйти вдвоем? — наконец, спросил Хинта.

Тави пожал плечами.

— Если захочешь.

— А на что ты будешь менять скульптинг?

— Из всех моих предметов по выбору останется только мифология. То есть, я буду менять не только скульптинг. Я буду менять почти все.

— Ты бросишь свои факультативы агрономии и палеобиотики? Это же был твой путь в специальность.

— Не мой путь, и не в мою специальность. Это не мои интересы. Это жизнь и работа моей мамы. И скульптинг тоже никогда не был моим настоящим увлечением — просто последней выгорающей вершиной наших с ней игр.

— Но тебе нравилась агрономия. И не только потому, что она нравилась твоей маме.

— И при этом ты все равно лучше меня знаешь, как ухаживать за растениями в своих теплицах.

— Я фермерский сын. Я с детства наблюдал, как отец все это делает. Это просто навыки.

— Назови это талантом, назови навыками — какая разница? Главное, это как с Бафраем — ты смотришь на другого человека и понимаешь, что это он занят своим делом, а не ты рядом с ним. Мне нравилось все, чем я был занят — это правда. Но за последний год я нашел вещи, которые мне ближе и в которых я намного лучше.

— Какие? Я знаю, что ты изменился и что тебе интересны люди, но здесь нет науки.

— Я добавлю себе студию музыки, и факультативы истории и онтогеотики.

— Онтогеотика? Ты уверен, что это действительно твое? Потому что краеугольным камнем онтогеотики будет Экватор. А я сейчас лучше тебя могу объяснить, как он работает.

— Экватор построили люди. И все, что происходило с планетой — дело людей. Может быть, я никогда не буду понимать, как работают индукционные катушки, но я хочу понимать, чем жил тот, кто придумал надеть их гигантским обручем на Землю. История людей и история планеты — это две вещи, которые волнуют меня больше всего. А вместе с музыкой и мифологией они составляют хороший гуманитарный тандем.

— Ты не найдешь работу в Шарту.

— Во-первых, я смогу стать школьным учителем. А во-вторых, поселок — это еще не весь мир. Мне нестерпимо жить с мыслью, что я здесь заперт. И я не буду планировать свою жизнь исходя только из возможностей и потребностей Шарту.

— Ты уже все продумал, — обиженно понял Хинта.

— Это не какой-то отдельный план. Я все время думаю. Так было всегда. Но в последнее время я будто проснулся. Больше нет идей, которые кажутся мне отдаленными и общими. Я захотел стать теми, о ком мечтал. И я увидел, как все возможности вселенной тонкими ниточками тянутся сюда — на эти пыльные улицы, в эти туманные поля, в комнаты наших домов. Это тоже своего рода звездный ветер — но не та его сторона, которая для мертвых, а та, которая для живых. Я теперь верю, что по лучам звездного ветра можно ходить не только между мирами, но даже внутри мира.

— Это красиво, — признал Хинта, — но звездный ветер не поможет тебе перебраться через Экватор.

— Может, и нет. Но вдруг он поможет мне стать человеком, который разобьет цепи, сковавшие всех жителей ойкумены? Может быть, я открою двери и пройду через них, а за мной пойдет множество других людей. Пойми, Хинта, если у нас вообще есть возможность менять свой путь, то она есть именно сейчас. Еще год-два, и мы уже не сможем бросить увлечения своего детства. Нам придется тащить их на себе всю жизнь. И мне страшно от мысли, что мы будем обречены годами заниматься тем, что не для нас. Я не хочу просто исчезнуть в мире, где так нужны люди, ставшие кем-то. Мне страшно, что я буду обречен выращивать фрат для Джифоя, потому что это лучший способ стать никем; или хуже — стать кем-то, кто вынужден поддерживать плохих людей и играть в отвратительные, убивающие душу социальные игры вроде тех, в которые сейчас играет моя мама.

Сила этого ответа восхитила Хинту — словно у Тави внутри было лезвие из веры, морали и логики.

— Ты… — он неуверенно качнул головой. — Я не знаю, что ты можешь, Тави. Я сам говорил тебе, что ты можешь зажигать людей. И я верю, что ты особенный… Но не знаю, насколько. Иногда я на тебя обижаюсь, или почти обижаюсь — но в такие минуты ты меня поражаешь. Как будто у тебя внутри не разум, а… столб ослепительного света. Сколько мыслей ты продумал?

— Много, наверное, — теперь уже Тави смутился. — Я же не вру, когда говорю, что думаю все время.

— Нет, ты не просто думаешь. Ты додумываешь все до конца. И делаешь, как рассудил. Это пугает меня. И однажды это может убить тебя. Но это делает тебя лучшим из людей, которых я знаю.

— А я не верю, что я особенный или лучший. Я верю, что каждый может стать тем, кто открывает дверь для других. Кроме того, у меня может ничего не получиться. Это все может закончиться как угодно — даже тем, что я все-таки стану никем.

Сила аргументов и безграничная решимость Тави пробили, наконец, броню Хинты.

— Да, возможно, ты прав. По крайней мере, ты можешь быть прав лично для себя. Но твоя мать…

— Надеюсь, она узнает об этом, когда спорить со мной будет слишком поздно.

— А как ты будешь справляться с тем, что не ходил раньше на эти факультативы? Там люди занимаются по пять лет. У тебя же почти нет подготовки.

— История не похожа на другие науки. Ее можно осваивать с любого места. К тому же, у меня нет твоих забот. Я чуть ли не самый беззаботный ребенок Шарту. Я найду время ходить на лекции, которые читают предыдущим курсам.