Чтение онлайн

Его передернуло, и он замолчал.

— Никогда не думал, что ты хоть в чем-то выступишь в их защиту, — сказал Тави.

— Разве это защита? Я их не защищаю. Даже наоборот. Мои слова могут быть верны только в том случае, если Ивара прав. А в этом случае омары еще большие чудовища, чем я думал раньше. Раньше я был убежден, что они испытывают к нам ту же ненависть, что и мы к ним. Теперь я не уверен даже в этом.

— Да, возможно, так и есть, — поддержал его Ивара. — Эти полу-роботы, ведущие образ жизни зверей, когда-то были людьми, и что-то в них, возможно, еще может тосковать по бытию человеком. Возможно, есть в них какая-то оборванная нить. Однако я не представляю, как бы мы могли практически проверить эту гипотезу. Разве только удастся заглянуть им в глаза, когда они сорвут с нас маски… Надеюсь, этого не случится. Я хотел бы ошибаться, хотел бы узнать, что омары понемногу меняются, начинают носить бусы и делать надгробия для своих мертвецов. Если бы такое стало возможно, то мы бы постепенно признали в них людей, и присутствие наследников могло бы скрасить века угасания нашей цивилизации. Однако сейчас мирок литской ойкумены — это единственное будущее, которое у нас есть. — Он перевернул ладонь, и его кусочек белого пластика соскользнул вниз, чтобы затеряться среди другого мусора.

— А я вот никак не могу понять, — сказал Тави, — мало это или много.

— Что? — не понял Хинта.

— То, что у нас есть. Литская ойкумена.

— Большинству людей этого достаточно, чтобы прожить очень полную жизнь, — сказал Ивара. — Но когда задумываешься, понимаешь, как мы одиноки.

— Вы какое-то время назад упоминали музей палеобитики в Литтаплампе. Вы в нем были?

— Много раз. А что?

— Просто интересно, какой он внутри. Я ходил в ламрайм на научно-популярные сеансы. Там показывали проекции залов музея. Но это ведь не то же самое — не ты идешь, а за тебя идут. Нет запаха, нет настоящего ощущения пространства.

— Он большой, — с улыбкой в голосе ответил учитель. — Там можно заблудиться. Залы большие, воздух в них свежий. Но когда подходишь к экспонатам, иногда можно ощутить их запах. Они пахнут… как старые вещи; как комната, в которой месяцами не включали вентиляцию. Не очень приятный запах — но, когда он едва уловим, в нем появляется свое обаяние.

— Здорово.

— Я ходил туда еще школьником. Потом я там стажировался. А еще несколько лет спустя там проходила презентация моей второй книги.

— Если мы выживем, дадите себя почитать?

— Да, — усмехнулся Ивара. — Но боюсь, я не очень хороший писатель. Мои тексты нескладные. В них мои мысли мертвеют, тяжелеют, теряют разбег. Я тону в спорах с другими авторами, навешиваю на свои слова слишком много отсылок к источникам. В результате, лишь таким же специалистам, как я сам, удается пробраться через этот научный кисель.

— Я все же рискну, — решил Тави.

Мужчина пожал плечами.

— В музее, — вернулся он, — обычно бывает много людей; в залах шум, эхо шагов, бегают и рычат виртуальные проекции вымерших животных, звучат аудиопотоки множества экскурсий. Но когда я бывал там по делу, мне иногда удавалось задержаться допоздна. И тогда я пользовался своим положением, чтобы бродить по залам в одиночестве…

Тави смотрел на Румпу, будто загипнотизированный, даже почти перестал моргать, хотя из глаз у него обильно текли слезы. Еще не так давно этот влюбленный взгляд привел бы Хинту в бешенство. Но сейчас он наблюдал за ним с очень странным чувством: словно они трое — он сам, Тави и Ивара — со временем должны будут стать своеобразным подобием семьи.

— Когда остаешься там один, возникает ощущение, что ты во сне или в каком-то другом, чисто умозрительном пространстве. Тусклый свет. Огромные пролеты серебристых арок. А между ними, застывшие в тишине, ряды экспонатов — все, что было, и чего больше нет, история земной жизни от начала до конца — потому что наше время это, безусловно, конец земной жизни. Это все равно, что оказаться внутри законченной биографии какого-то великого человека. Только в данном случае это не один человек, а целый мир живых существ, который зарождается, эволюционирует и вымирает у тебя на глазах.

Хинта встряхнулся. Его тело немного онемело, в ногах и руках нарастала ватная вялость, а в висках, пока еще очень тоненьким сигналом, начинала звенеть боль. Но он не хотел этого признавать, не хотел чувствовать себя слабым, умирающим. Так что он старательно проморгался и посмотрел на учителя.

— А вообще, каково это — жить в Литтаплампе? Какие там улицы, техника, дома, магазины, ламраймы и кувраймы?

— Ты наверняка что-то знаешь и сам.

— Только общее: про купольную структуру города, и что внутри каждого купола ходит кольцевой монорельсовый поезд, а еще три поезда связывают все купола между собой…

— А от станций во все стороны едут движущиеся кабины — лифты, — добавил Тави. — Но ведь этого мало. Даже мои воспоминания раннего детства мало что мне говорят. Я помню какую-то толпу, постоянное движение и много колонн из металла. Больше ничего.

— Вообще, улицы там — те улицы, которые внутри куполов — намного уже улиц Шарту. Но на них не тесно, потому что они пешеходные. И да, там всюду есть большие и малые транспортные средства, бегущие дорожки и лестницы, лифты, вагончики монорельсов. Собственный транспорт внутри куполов почти бесполезен, но можно за считанные минуты найти общественный, который довезет тебя куда угодно. Город внутри устроен так, чтобы свет отражался и рассеивался, но не исчезал. Под куполами очень светло, но днем свет серый и какой-то блеклый; живого неба и солнечного света там почти не видно, все, что доходит вниз, отражено и процежено стеклами.

— Красиво, должно быть, — сказал Хинта. — Хотя и странно.

— Зато там можно почти всю жизнь ходить без скафандра. В богатых районах, включая Кафтал, есть сады — бледное подобие садов древнего мира, но в них все равно очень приятно. Там льется вода, на десятки метров в вышину поднимаются зеленые барельефы, на поверхности которых выращены декоративная трава и вьюнок… Что до ламраймов, они больше, чем здесь. Есть даже такие, где можно в натуральную величину увидеть машины Притака. Представьте: голограмма высотой с частный дом в Шарту! Впрочем, для меня суть ламов всегда была в их содержании, а не в красочности визуальных эффектов.

— Расскажите про Ваш университет в директории Кафтал.

— Непосредственно в университетском городке довольно тихо. Я жил там в обычной хорошей квартире. Она, кажется, была получше, чем моя здесь. — Ивара задумался. В этом разговоре, когда мальчики хотели подробностей, его болезнь была для него настоящим проклятием. Он уже не сумел бы описать обстановку своего прежнего жилища, хотя с тех пор прошло не так уж много времени, а жизнь его не отличалась настолько пестрым разнообразием, чтобы одни картины затерли другие. — Частных домов в Литтаплампе мало, а в Кафтале их нет вообще, хотя это дорогой район. Так что да, я жил там точно так же, как и все. У меня был любимый ламрайм, не самый большой, и любимый куврайм, куда я пару раз в месяц ходил с коллегами. В кувраймах Шарту я пока не бывал, так что не знаю, как их сравнить. Но думаю, все места, где люди пьют кувак, выглядят примерно одинаково.

Тави уловил его затруднение.

— Сложно, наверное, описывать жизнь, когда другие совсем ничего о ней не знают, да еще и дети?

— Да, — обрадованно согласился Ивара. — Я не знаю, что еще здесь можно сказать. Думаю, если бы я был из тех людей, для кого по-настоящему важна внешняя сторона жизни, я бы просто не променял город на Шарту. Однако я здесь — а значит, там не было ничего такого, без чего я не смог бы обойтись.

— Интересно, насколько сильно пострадал человеческий мир по ту сторону Экватора? — задумался Хинта.

— Больше, чем здесь, — уверенно сказал Тави, — потому что там дома больше и инфраструктура не такая гибкая. А Шарту весь построен из конструкций, которые за месяц можно перевезти на новое место.

— Или мы были в эпицентре, — возразил учитель, — а на ту сторону докатилась лишь остаточная волна. — Его глаза вдруг погрустнели, через лоб пролегла морщинка. — Бессмысленные догадки, — будто рассердившись на самого себя, оборвал он. — Когда нас спасут, когда наладится связь, вот тогда и узнаем.