Чтение онлайн

— Ну да, — тихо пробормотал Ивара.

— Я понимаю, что, возможно, это пустые придирки, игра словами, и не имеет значения, как…

Учитель посмотрел прямо на него.

— Нет. Все имеет значение. Четвертый вопрос?

— Как видишь, — смелея, сказал Тави, — я построил все свои рассуждения только на том, что услышал от тебя. Первый вопрос касался легенды. Два других выявляли возможные противоречия в нашей классификации и в том, как, в результате, мы смотрим на расстановку сил. Ну а четвертый вопрос касается афоризма, который ты, Ивара, упоминал лишь мельком. Афоризма о волях. Кажется, он звучал так: есть воля ковчега и воля мира, обе воли посылают к ковчегу своих соискателей. И каждый из них будет чувствовать внутреннюю разорванность и противоборство воль в себе и в своей судьбе.

— Не цитата, но весьма точный пересказ, — подтвердил Ивара.

— Я зациклился на слове «обе». Почему «обе»? Ведь мы, кажется, говорили о том, что одна препятствует, а другая помогает идти к ковчегу? Но тот мудрец, не знаю его имени, сказал что-то другое. То ли он имел в виду, что на самом деле обе воли будут помогать, просто по-разному. То ли что соискателей всегда будет больше, чем один. А это бы означало, что кроме тебя, Ивара, прямо сейчас кто-то работает над тем же самым и почти так же близок к разгадке.

Ивара, казалось, ушел в себя. Тави снова потерял уверенность и сбавил тон.

— Одним словом, здесь какая-то путаница. Если, конечно, вообще верить этому мудрецу. Были у меня к нему и другие вопросы. Я бы здесь к каждому слову задал вопрос. Почему они «соискатели»? Неужели это дело вроде экзамена? Как быть, если ковчег ищет группа людей? В чем цель у обеих воль и обоих походов? Спасти человечество и улететь с земли у одной, а у другой — уничтожить ковчег? Или все сложнее?

Учитель молчал.

— Ивара, — окликнул его Тави.

— Чудесный юный ум. Ты показал мне, как далеко я блуждаю от истины. Как мог я не обращать внимания на все эти слова, почему обходился с суждениями древних столь легкомысленно? И чем я теперь лучше других зубрил-историков, копавшихся в этом вопросе?

— Я тебя смутил? — осторожно спросил Тави. Ивара с тяжелым вздохом развернулся и сел на своей койке напротив мальчика. Потянулся, тронул того за плечо.

— Ты поставил меня в тупик.

— Как это? — опешил Тави.

— А вот так, — просто ответил Ивара. — Не будет нового великого разговора. Потому что у меня нет ответов. Закончился веселый бег. Начинается работа. А работа всегда тяжела и никогда не делается быстро. Я признаю, что многие мои выкладки умерли под тяжестью твоих вопросов. Теперь под сомнением вообще все, что я думал и говорил о волях; все, что я предполагал в последние дни. Меня ждут долгие раздумья и новые странные поиски.

Хинта пораженно смотрел на учителя и не мог поверить ни глазам, ни ушам. Ивара был побежден, разбит вопросами Тави. И при этом он выглядел обрадованным, словно только и ждал того момента, когда все его гипотезы обратятся в прах.

Вечер того дня прошел за разговорами на другие темы. А ночью, в предутренний час, случилось то, о чем все они мечтали, но никто не ожидал.

Хинта проснулся от странного чувства свободы и легкости. Он лежал, вдыхая чистый, свежий, озонированный воздух больницы, потом медленно повернул голову и глянул в окно. Было еще очень темно, но в небе уже брезжил отблеск далекого сияния, которому через полтора часа предстояло превратиться в рассвет. Прожектора Шарту ярко освещали улицу. На потолке палаты лежали пересекающиеся блики отраженного искусственного света.

Хинта слышал, как на других койках посапывают его друзья. Он с сонным удовольствием провел руками по лицу, почувствовал под пальцами гладкую рекреированную кожу, мягкий пушок восстанавливающихся бровей. Его почему-то охватило чувство счастья, и он сам подивился, насколько ему хорошо и комфортно. Ему не удавалось найти явной причины для своего чудесного настроения. Ведь, как правило, это не так уж приятно — просыпаться среди ночи. Но сейчас он был совершенно счастлив, спокоен и совсем не хотел спать, но в то же время не хотел и ничего делать. Он просто лежал, наслаждаясь какой-то особенной ясностью и остротой чувств.

А потом он посмотрел на Ашайту — машинально, как делал всегда. То, что он увидел, поразило его. Брат лежал на боку, лицом к нему, подложив под голову согнутую в локте руку. Это была его любимая поза — дома он обычно спал именно так. Его дыхание стало чуть более сильным и шумным, чем во все предыдущие дни. Хинта боялся увидеть какой-то ужас — фиолетовый свет в глазах, любую другую неприятную вещь. Но в младшем не было ничего зловещего или странного. Он крепко спал, примяв свою подушку и пустив из уголка рта слюнку — Хинта видел, как она блестит серебристой нитью в полутьме.

Наверное, Хинта мог бы наблюдать за Ашайтой долгие часы — и мучаться и нервничать, пытаясь правильно истолковать то, что видит. Но не прошло и пяти минут, как в палату вошли медики. Они двигались достаточно тихо, с легким шорохом одежд, и несли с собой автономные фонарики-ночники, устроенные так, чтобы не будить своим светом пациентов — они не били лучом, а давали вокруг себя ровное бледно-желтое зарево. В их неярком свете лица молодых врачей казались исполненными радостного возбуждения. Они столпились вокруг койки Ашайты, ничего не делая, лишь посматривая на приборы и на самого спящего ребенка. Но чем дольше они так стояли, тем более уверенными делались их улыбки. Это была немного странная сцена: три фигуры в белах халатах — два парня и одна девушка; между ними — койка со спящим малышом; над ней — желтый свет переносного ночника; черные тени на потолке и стенах палаты.

Хинта решил, что должен обратить на себя их внимание, и сел на своей койке. Они разом на него оглянулись.

— Что происходит? — одними губами спросил он.

— Спи, спи, — зашукали на него.

— Я его брат, я должен знать.

Один из парней-медиков поманил его, и они все вместе вышли в больничный коридор. Хинта ощутил под босыми ногами стерильно-чистые, холодные, гладкие плиты пола. Здесь горел дежурный свет, и фонарик-ночник отключили за ненадобностью.

— Руварта? — спросил парень-медик.

— Фойта. Мы братья, одна фамилия.

— Я еще не проснулся, — признал парень-медик. Хинта продолжал обводить их всех вопросительным взглядом. Никого из этих троих он не знал. Очевидно, они были ночной сменой дежурного персонала, в обязанности которой входило вмешиваться, когда что-то идет не так. Но обычно они не заходили в палаты к пациентам.

— Твой брат спит, — сказал второй парень.

— Он не понимает, — сказала девушка.

Но Хинта понял.

— Он не в коме?!

— Да, да, — подтвердили все трое.