Чтение онлайн

Его зовут Горе. Так я решил. Полное имя Егор, если хотите.

Спит Егор в детской зимней шапке моего сына. Моему сы­ну два года. Но он уже умеет ревновать свою маму к Егору. Такое пшено, а ревнует. Надо же! Тоже - порода.

Люби свою маму! Нам с Егором никто не нужен. Мы будем вдвоем. Два одиночества.

Видите, я тоже большой ребенок.Мы с тобой похожи, Егор. Я тоже не переношу холода. Когда я голоден - я злой. Но когда мне холодно, я почти не­счастен. Я жалок и раним, понимаешь. Еще больше суту­люсь, втягиваю голову в плечи, руки кладу в карманы и иду. Наверное, я иду по делам, но ведь мы с тобой знаем, что я просто ищу где потеплей. И таких мест великое множество. Это чужие места; там я временно, я пришел по делам. И на­ступает пора уходить. Под снег или дождь. По ветру или про­тив него.

Где тепло, там и родина. Это сказал Максим Горький. На самом деле его звали Алексей Пешков. Максим Горький - это псевдоним. Вроде клички. Тоже, видать, несладко было.

Ты еще маленький. Не понимаешь.

Когда ты вырастешь, мы будем вместе искать нашу «ро­дину». Потому что я бездельник и бродяга. Я ночую то у же­ны, то у сестры, то у любовницы... вчера ночевал у одно­классника, а завтра... Черт его знает, где я буду завтра.

Мы с тобой похожи, Егор, мы с тобой одной породы - дво­рянской. Это жутко старая порода. Закаленная. Битая. Сколько крови в нас намешано! И немецкой, и французской, и какой только хочешь! Но предки у всех одни - волки.

Боишься волков? Не бойся. Я рядом. Жмись ко мне, так теплее. И спи. С закрытыми глазами все равно особо не раз­гуляешься. Спи.

Где тепло, там и родина. Это про нас сказал человек. Но это звучит очень горько.Чем ты собираешься его кормить?

Я еще стараюсь отшутиться:

Грудью.

– Ты себя прокормить не можешь. Куда тебе собаку заводить. Она у тебя сдохнет от голода.

Я ведь не сдох. Живу.

Разве это жизнь! Посмотри на себя в зеркало. Ты скоро просвечиваться будешь.

Честно говоря, это начинает меня злить. Мне двадцать пять, ей двадцать восемь лет. Ей кажется, что такая несерь­езная разница дает ей право читать мне...

Сколько тебе лет?
– спрашивает она, прекрасно зная мой возраст.
– Какая может быть собака? Тебе ребенка кормить нечем! Ты фруктов ему не в состоянии купить!

При чем тут ребенок?

Она раздувает ноздри и тяжело вздыхает. Видимо, пыта­ется продемонстрировать свое возмущение.

Значит, ребенок ни при чем! И жена ни при чем! Хоро­шо! А я?

Что - ты?

Я тебя интересую?

Допустим.

Допустим?

Я беру из пачки сигарету, закуриваю.

Ксюша, чего ты хочешь?

Я хочу жрать!

Она не сказала, а выкрикнула мне эти слова в лицо. И как-то так постарела... Не знаю. А это слово «жрать» мне вдруг таким грязным показалось. Такое отвращение я почув­ствовал, что меня чуть не стошнило. Однако внешне я остал­ся совершенно спокойным.

В смысле, ты хочешь есть?
– спрашиваю.

Да! Есть!

Почему я терплю, думаю я. Свою жену, которую, в отли­чие от этой суки, хотя бы уважаю, я мог ударить за менее на­глое поведение. Я говорю ей:

– Ксюша, если ты хочешь покушать - поешь. В холодильнике лежат пельмени. Колбаса.

Она наигранно смеется и тут же обрывает смех.

– А кто, - спрашивает она медленно, - купил эти пельмени? Купил хлеб, колбасу, яйца?.. Кто купил сигареты, кото­рые ты куришь? Кто вообще все всегда покупает?

Это попрек. Мы все очень боимся попреков. Но некоторые из них заслуживаем.

* *

Сегодня у тебя открылись глаза. В прямом и в переносном смысле. Ведь, возможно, прижимаясь ко мне вслепую, ты ду­мал, что я твоя мать. А теперь ты видишь, что внешне я сов­сем не похожее на тебя существо.

Впрочем, широко открытые глаза еще не признак хоро­шего зрения.

Но если ты все-таки видишь, скажи, как тебе этот мир? Как тебе я? А моя жена? Молчишь? Мудро. Весьма. Вот что я тебе скажу. У тебя очень правильный взгляд на все это. Дай лапу!

Извини. Я немного выпил. Ты не пьешь? Согласен. Рано. Еще молоко на губах не обсохло.

Я тоже не пью. Не пью, не пью, а потом - раз!
– и в драба-дан. Как собака. Прости. Вырвалось.

На самом деле я собак уважаю. А тебя - особенно. Ты мне симпатичен. Ты молчишь. Не перебиваешь. Слушаешь. Мало гадишь. Много ешьт-Сам ты черненький, а на груди белое пятнышко. О чем говорит это белое пятнышко? О многом!

У нас у всех есть белые пятна, куда не ступала нога чело­века.

Ну что ж ты дрожишь, Горюшка? Что ты трусишься?

Не надо. Им только покажи слабину, сразу набросятся. Ничего. И у нас будут клыки.* * *

Как всегда после студии, стоим у метро. Посасываем пиво. У Кости Данелюка настроение вроде этого неба -мрачное.

Он спрашивает:

Бухал вчера?

С чего ты взял?

Глаза красные.

Не спал я.

Пишешь?

Пишу, - говорю, - записки бездельника.

Это что - название такое?

Вроде того.

Интересно.

Молчим. Даня лезет в карман, затем, спохватившись, за­являет:

А я курить бросил.

Поздравляю.

Я закуриваю.

– Знаешь, - говорю, - лет пять назад встречался с одной пару месяцев. На Новый год она пригласила меня к себе. С родителями познакомить. Батя ее - полковник – спрашивает меня: «Вы, молодой человек, чем занимаетесь?»

«Да так, - говорю, - стихи пишу». «Понятно, - говорит он, - еще один бездельник». Подходит какой-то бомж. За пустой бутылкой. Просим подождать.

А я собаку завел.

Серьезно?

Назвал Горе.

Даня недовольно качает головой:

Ну и клички у вас. Аж жить не хочется.

Полное имя Егор.

Другое дело. А то смотри: как корабль назовете, так он вам и поплывет.

– Так то корабль. Вон подлодка, слышал? «Курск», а того... Даня отдает свою бутылку бомжу. Смотрит в небо.

Ты чего, - спрашиваю, - угрюмый такой?

Это все работа...

Дует ветер. Качает кроны тополей. Собирается дождь. Это по ту сторону окна. А по эту мы сидим за столом. Пьем. Беседуем. Закуриваем. Курим. Нас много для такой малень­кой кухоньки. Нас слишком много. Я, Данелюк и прочие. Именно так.