Чтение онлайн

– О чем, подружка, задумалась? – спросила, подойдя, рыженькая Авраама. – Небось, о воеводе нашем?

Кто-то из девушек тут же поддакнул:

– Ага, ага!

– Да ну вас, – потупив глаза, обернулась Настя. – Кто бы говорил! Да и вообще ничего промеж нами такого нету.

– Ага, ага, нету. Ой, девоньки, держите меня, сейчас от смеха помру.

Девушки засмеялись, и черноокая Катерина – статная, с бровьми собольими и длинной толстой косою – махнула на них рукой, прикрикнула:

– Окститесь, девки. Нам ли о парнях спорить? Их, парней-то, эвон – сотня целая. Чай, на всех хватит, не подеремся авось.

Тут и Настя засмеялась:

– То-то была бы потеха, коли б подралися! Так и представляю, как мы с Авраамкой друга дружку мутузим, а ты, Катька, Онисье в волосья вцепилась! А казачины вокруг собрались, смотрят… То-то веселье!

– Да ну тебя! – обиженно молвила Катерина. – Вечно что-нибудь этакое удумаешь.

– Да не обижайся ты, Катя! Я ж не со зла.

– Знаю, что не со зла. Но все равно обидно.

– Настюха, дверь-от прикрой – студено!

– Студено? – Настя все же закрыла дверь, как просили, да сразу в темноте и бросила: – Разве ж это студено? Что вы, зим не помните? Бывало, и птицы на лету замерзали.

– А бывало и тепло, – возразила Катя. – Как вот сейчас. Батюшка как-то рассказывал: когда царь-государь наш Иван Васильевич во первый раз на Казань походом хаживал, такая зима стояла, что Волга-река ото льда вскрылась! Вот вам и зимушка.

– Ой, девы, – потягиваясь, поддержала беседу рыженькая Авраама. – Такой теплой зимы, как тут, я и не упомню. Глядите-ка: солнце на небе, вроде бы и мороз должен быть, а тепло, как весной, перед Пасхой. У нас дома, бывало, по весне как зачнут хороводы…

Девушка вдруг осеклась, замолчала… всхлипнула:

– Господи-и-и… и когда ж мы домой возвернемся? Когда казаки идола своего златого добудут?

– Думаю, что того скоро надобно ждать, – утешила подружку Настя, уселась на лежак рядом, погладила рыженькую по голове. – Ничего, не плачьте, девоньки. Летом казаки уж всяко добудут свое идолище поганое. А там – и домой. По рекам, по зимникам – не так и далече.

– Да, недалече, – Катерина согласно кивнула, перебросив косу на грудь. – Только кто нас там ждет-то? Меня так никто. Татары убили всех.

– И меня никто, – тут же послышался тихий, с надрывом, голос.

– И меня…

– И меня…

– А я так и не знаю: жив ли кто из моих? И все равно на родную сторону тянет.

– Дак ведь как не тянуть! Ой, девоньки, какая рябина у нас к осени бывает! Загляденье, а не рябина – гроздья тяжелые, красные, словно персидские бусы.

– Ого! И кто это тебе, Онисья, персидские бусы дарил?

И снова смех – быстро же ушла грусть-кручина, да и чего б ей не уйти: коли глаза на мокром месте, так что от того изменится?

Настя вновь распахнула дверь:

– Ну, вставайте уже, девы! Вон, солнышко-то… А птицы как поют – заслушаешься.

– Это воробьишки чирикают… словно у нас дома.

– А мы за рябиной сегодня. Еще кто пойдет?

– Не-е. Воды натаскаем да баньку устраивать будем. Давно не мылись, ага.

Под баню казаки приспособили ближнюю, у берега, землянку: натаскали туда каменьев с реки, поставили кадки, веников в лесу наломали – любо-дорого вышло! Ну, а как же без бани-то?

Проснувшись да умывшись снежком, девчонки принялись таскать с реки воду – кадок было мало, приспособили и берестяные туеса, и глиняные горшки, крынки. Хорошо таскали, весело – то смеялись, то песни пели, – а конопатившие под строгим приглядом Кондратия Чугреева струги казаки отвлеклись от своего дела, пересмеивались, подпевали. Славно было, на солнышке-то! Раскраснелись девы, полушубки, армячки скинули…

– Ой, девки! – радостно ударил в ладоши один из казачков – молодой светлобровый парень. – Этак скоро совсем растелешитеся!

– Ага – жди-жди, не дождешься!

– Ничо! Лето придет – сами купаться выскочите.

– Охальник! – Проходя мимо, отец Амвросий сурово погрозил казачку кулаком. – Сто поклонов тебе – епитимья!

– Сто поклонов – ништо, – дождавшись, когда священник скроется из виду, усмехнулся парень. – А разделись бы девки – я б, может, и триста поклонов отвесил бы.

– А я – все пятьсот!

На крутояре, в рябиновой рощице, девушки – Настя, Авраама, Онисья – нарвав ягод, уселись на старый, когда-то поваленный ветром ствол. Славный денек выдался: и небо синело, и воздух был прозрачен и чист, и солнышко – вот чудо! – пекло как в апреле месяце, что еще прозывают грязник.

– Одначе, и много чудес в земле сибирской, – прикрыв от солнца глаза, промолвила Авраама. – И зверь этот огромный – мяса-то гора целая, упаришься солить, да и солнце – ишь как припекает… хоть сарафан сымай.

Рыжие локоны девушки горели огнем.

– Так и сымай, – расхохоталась Настя. – Кто нас тут видит-то?

– А ведь видит! – Авраама вдруг дернулась, оглянулась, зябко поведя плечом. – Мне словно кто-то спину взглядом буравит – чувствую. Нехорошим таким взглядом, недобрым.

– Да ну, – махнула рукою Онисья. – Чудится тебе все. Я вот – так ничего такого не чувствую.

– А я чувствую! – Рыженькая упрямо набычилась. – Со мной частенько такое бывает. Вот как-то, помнится, дома еще, пошли с подружками купаться на старую мельницу, а парни незаметно за нами – подглядывать. Так я их сразу почувствовала.

– И что? – улыбнулась Настена. – И вправду подсматривали за вами парни-то?

– Конечно, подсматривали! Не я одна заметила.

– А вы?

– А что мы? – Авраама неожиданно зарделась. – Разделись да в воду – пущай себе смотрют, охальники, хоть глаза сломают! Мы-то, чай, не уродки какие – чего б и не посмотреть?

– Ой, Авраамка… Молиться чаще надобно те!

Онисья покачала головой с укоризной, а Настя, наоборот, поддержала подружку одобрительным смехом:

– Ну и умницы! Я бы тоже так сделала.

– Брр… – пригладив упавшие на лоб волосы, Авраама снова поежилась. – Ну ведь чую, что смотрят.

– Может, казаки?

– Может… А может, и нет. Ой, девоньки, отец Амвросий вчерась какие-то страсти про людоедов рассказывал! Ужас один, ага.

– И я, и я слышала, – оглянувшись на шумевший за спиной лес, боязливо поддакнула Онисья. – Ой, девки, кажись, ветка шевельнулась. А ветра-то нет!

– Так, девки! – живо стрельнув глазами, словно какая-нибудь атаманша, скомандовала Настена. – Сидим пока как сидели, никуда не ворочаемся, не смотрим.